Жнец Дэртон-Бриджа

Мордериго

12 сен, 2018. Ср.

      Этой ночью я снова плохо сплю. Я все ворочаюсь и ворочаюсь, но когда мне удается уснуть, то вижу урывки какого-то бреда. Я вижу карусель, на которой катаются Робер, Рэй, Конрад и мой бывший, а я выставляю руку вперед и каждый из них, кто проезжает мимо меня, получает пощечину по морде. Сначала мне кажется, что вполне заслуженно, но потом становится их жалко, даже последнего — я пытаюсь остановиться, но не могу. Начинаю вертеться и замечаю, что прикован проволокой к месту, а рука так и застыла в этом положении, примотанная к поручню. Я дергаюсь и кричу, но проснуться не могу.       Меня вырывает из сна звук сообщения. Прежде, чем потянуться к тумбочке за телефоном, я утираю слезы — я даже не заметил, что плакал.       Неужели я все еще помню? Неужели мне все еще больно? Боже, сколько же лет прошло? А я все помню…       Сажусь в кровати и запрокидываю голову. Мне еще тяжело дышать, но я пытаюсь взять себя в руки. Телефон отвлекает меня, бесяще моргая вспышкой с намеком на то, что присланное сообщение надо бы и прочитать. Включаю. Там очередное фото — кусочек стены, заросшей плющом.       — Да вы достали меня со своими кадрами уже! — рявкаю я на телефон. Что-то душит меня, от волнения начинает тошнить. Но в голове внезапно просыпается доморощенный Шерлок: «Это фото сделано либо на окраине города по другую сторону моста, либо в Мертвом районе. Больше нигде плюща нет — у нас его обычно не любят и постоянно стригут…»       И я это доподлинно знаю. Холод обдувает мои бедра, кожа покрывается мурашками — я сижу в одних трусах. Видимо, снял штаны во сне — у меня иногда такое бывало. Или резинка опять ослабла… Зачем-то косо смотрю на обогреватель, потом надеваю пижаму и укладываюсь опять. Но сон уже не идет ко мне — слишком много всего мучает. Риган и его скотское поведение, кровь на сцене… Снова Риган и его карта на стене, подозрительно выпирающая в одном месте… Робер… Робер, пытающийся заставить меня ревновать.       Зачем это ему? Вроде он такой милый…       Я ежусь и кутаюсь в одеяле. Мне холодно. Руки начинают невольно шарить по постели, натыкаются на мягкую искусственную шерстку Дружка, и я подтягиваю его за ножку к себе и обнимаю. Обычно это помогает, но я все еще чувствую беспокойство. Пытаюсь закрыть глаза, но в памяти воскресает наш вечер во «Временах и эпохах».       Я скалюсь и шиплю — в грудь будто прилетает удар ногой. Утыкаюсь лицом в одеяло, будто оно могло накрыть меня, спрятать. Но оно защищает меня только от холода. Ото всего остального оно не спасает.       Бережные руки Робера обрабатывают мне ногу после полета на кладбище. Я буквально чувствую снова и снова его прикосновения. У него удивительно мягкие подушечки пальцев — Бриджет берет меня за ногу сильно, я костью чувствую, как она меня сжимает. А Роб нет.       Роб…       Мне хочется звать его Роб. Хочется после всего того, что случилось сегодня. И дело даже не в Ригане. Дело в бережных пальцах, которые завели мне прядь волос за ухо. Я снова и снова их вспоминаю. Их и всякие касания — то кистью его руки, то наших пальцев.       Я то ли неудачник, то ли чудовище.       Меня будто касались пером. Меня касались, а я умирал. И сейчас умираю.       Сейчас три часа ночи, кажется. Но я все равно тянусь за телефоном и пишу, не видя половины букв из-за помутневших от слез глаз.       Как вы? — набираю я и отправляю. Не надеюсь, что он ответит — наверняка давно спит. И мне надо спать. Я пялюсь в экран минут десять, потом минут пять листаю ленту в инсте и кладу телефон рядом. Закрываю глаза, начинаю задремывать.       Вжу-вжу.       Разлепляю веки, смотрю на мигающую точку. Сердце начинает колотиться. Беру телефон.       Сообщение от Робера!       Смотрю сериал, — пишет он. Я некоторое время тупо пялюсь в пространство, улыбаясь, а потом позволяю себе озорство:       Без меня?       Увы, не имею возможности располагать вашим обществом в такое время.       Я тихо хихикаю: вот же засранец, а!       Надеюсь, обществом мисс Кэббедж тоже не располагаете?       Ну я же обещал. Храню вам верность вот.       Я все-таки чудовище.       А что за сериал?       «Что останется после тебя».       Я его смотрел четыре раза.       А я пока только второй.       А вы догадались, кто убийца, когда первый раз смотрели?       Грешил на математика.       А я сразу начал подозревать лесбиянок, но с него тоже глаз не спускал. А шлюховатый мужик приезжий люто бесил.       Он присылает ржущий смайлик, а вслед за ним сообщение:       Кстати, как вы после похода в участок?       Нормально. Подумаешь, ребра помяли.       И я тоже присылаю ЛОЛ, чтобы Робер не думал, что мне немного больно. На самом деле я действительно легко отделался. Дженкинс, если налетал на меня, всегда лупил сильнее. Ребра немного ноют от удара коленом, но отек с лица потихоньку проходит.       Сильно?       Да он меня так, чисто символически приложил. Я сам виноват, вышел из себя.       Почему? Что он такого вам сказал?       Ничего хорошего.       А все-таки?       Давайте я при встрече потом расскажу.       У меня совсем не то состояние, чтобы грузить Робера своими проблемами. Да и, если честно, я не уверен, что у меня есть на то право. Мне опять становится паршиво, и я желаю Роберу спокойной ночи. Он присылает мне гифку со спящим мурлыкающим котенком в одеялке. Губы сами расползаются в улыбке.       Но мне все равно все еще больно. И хуже всего — понимать, что ты виноват во всем сам.       Я не помню, когда именно все отступает. Не помню, как опять засыпаю, как встаю и еду на пары. Наступает наша великая среда — среда, которую я подсознательно так долго жду, но я чувствую ее приход только временами. Моменты отпечатываются в моей голове — я вижу оранжевые пятна плакатов, людей, шушукающихся в толпичках, но окончательно я понимаю, что наша среда настала, только тогда, когда выхожу с Робериной пары вместе с ним, и он берет меня под руку участливо спрашивает меня, все ли со мной в порядке.       Начинаю оживать. Вижу вокруг уже не сплошные пятна, а декорации — я вижу кленовые листья, тыквы, логотипы «Гнилого яблока». Наш с Бриджет журнал уже висит в файлике на специальной пробковой доске. Я вспоминаю, что всю роберину пару Бриджет меня тыкает и сует еду, но Робер жестом велит ей отстать от меня и заниматься. Вспоминаю, что они шушукаются после пары, пока я безучастно стою и смотрю в поцарапанный пол. Пол… От этой картины в голове возникает другая сцена — сцена, где я рассматриваю пятна бутафорской крови, и я выдаю Роберу, настойчиво сующему мне под нос баночку поддельного «Спайра»:       — А в актовом зале сейчас кто-то есть, как вы думаете?       Он вдруг садится возле меня на подоконник:       — Зачем вам туда? Пойдемте лучше на праздник. Только попейте сначала, чтобы полегчало.       Я слушаюсь Робера по большей мере по тому, что вспоминаю, что иголку и пробирку я так и не купил. Делаю несколько глотков. Мне становится чуть легче, и я нахожу в себе силы подняться. Робер все еще не отпускает меня, а проводит вниз по коридору.       — У нас же все в силе, да? — он несколько зависает надо мной, улыбаясь, и я нахожу в себе силы ответить ему тем же.       Уже в холле я замечаю наконец, как преобразилось здание. Мой взгляд блуждает по шарам оранжевых, желтых и красных цветов, по декорациям и надписям с блестками, напоминающими те, которые вешают в школах к началу учебного года. Впрочем, если мое зрение не обманывает меня, то кое-где висят-таки колокольчики и надписи «Поздравляем первокурсников». Но меня привлекает даже не это, а то, как изменилась ниша с наградами выпускников. Теперь там в центре стоит фото Бенни Клигана, а возле него — небольшие карточки с фото Мэрриса, Имельды и Роджера. У всех фото имелась траурная ленточка.       — Смотрите, — я дергаю за рукав Робера, который напряженно всматривается в лица студентов, одевающихся для выхода на улицу. Многие ребята на праздник наносят яркий осенний макияж и одеваются во что-то тематическое. Робер не сразу отвлекается от этой самовольно устроенной гримерки в холле, но потом смотрит на меня:       — Что случилось?       Кивком головы указываю ему на уголок памяти.       — Почему они здесь? Еще же рано, Мэррис, Роджер и Имельда умерли ближе к концу октября.       — Они считают, что все это — жертвы одного человека, — тихо отвечает Робер. — Мои.       Я понятливо киваю и беру инициативу в свои руки — спешу вывести Робера поскорее из холла, тем более, что народ уже начинает коситься то на него, то на меня, а он, растерявшись, все еще косится на эту нишу, где стекло закрывает от нас награды «Гарпий». Он сначала не поддается, тупит, но я решаю его припугнуть:       — Сюда Уилкинсон идет. Сейчас докопается. Лучше пойдем побыстрее.       Робер оживает, и мы вместе выходим на улицу. Задираю голову — небо слегка хмурится, и мне почему-то кажется, что дождь все-таки застанет нас во время фестиваля. Мы идем к машине. Робер залипает на собирающиеся парочки и вдруг спрашивает:       — Сегодня будем шифроваться?       — Нет, все же едут парочками на праздник, — говорю я, открывая дверь. Усмехаюсь: Робер иногда до милоты наивный.       — Неужели? — он улыбается, снова приглаживает волосы и вдруг усаживается на соседнее от меня сидение. В первый раз за все наши поездки. Я выруливаю на нужную улицу и попутно осматриваюсь. Когда мы проезжаем мимо площади, Робер восхищенно показывает на серебристых рыбок из фольги, которые у нас часто вешают на праздник:       — О, лосось и форель! Чудесно! Знаете, а я совсем уже забыл в Париже и Женеве про этот праздник…       — Как долго вы там жили? — спрашиваю.       — В Париже, кажется, лет семь. Потом встретил Клеменс, мою жену, уехал с ней в Женеву и прожил там все то время, пока мы не развелись.       От меня не ускользает то, как он недовольно поджимает губы на последних словах, и я меняю тему:       — А Ригану и Лесли вы что сказали?       — Просто сказал, что жил заграницей с семьей.       — Насколько подробно?       — Это важно? А то я уже точно не помню, что именно им говорил.       — Я надеюсь, вы им не врали? — строго смотрю на него, пока мы встаем на светофоре.       — Мордериго! — он грустно рассмеялся. — Я сказал им примерно то же, что и вам. Сказал, что папа умер, мама до сих пор в Париже. Сказал, что я был моряком, был в браке, потом развелся. Все, в общем-то… Да и они особо подробно не расспрашивали.       — А года?       — Какие года! Я уже и сам не помню, в каких годах и куда я переезжал…       — Ну, знаете ли. Если бы я вас подозревал, я бы первым делом спросил хотя бы примерные даты, когда вы туда переезжали. А потом сопоставил бы это с криминальными происшествиями в вашем районе, и вуаля…       — Мордериго! — он смеется и вдруг касается моей ладони. Я вздрагиваю. Тепло его кожи прошивает мою руку раскаленными иглами. Чувствую, как у меня волоски на загривке встают дыбом. Не знаю, чует ли он мое состояние, но он наклоняется ко мне и шепчет на ухо:       — А Бриджет была права. Вы и правда маньяк.       Довольный своей шуткой, он откидывается на сидение и хихикает. Не замечает, судя по всему, что у меня пошли мурашки по коже. Это напоминает мою реакцию на тот момент, когда Рэй шепнул мне в ухо: «Пошли грешить…». Мне становится почти так же волнующе и приятно. Но все равно разница есть.       Во-первых, когда Робер так делает, это приятнее. Мой член уже болезненно покалывает.       А во-вторых, Робер вряд ли мне скажет такое.       Но все равно — он так приятно дышит в ухо, едва касаясь светлыми усами и бородкой, что я готов вспоминать это вечно. Так же, как мне хочется вспоминать его взгляд на лестнице «Времен и эпох» или вчерашние прикосновения в раздевалке.       Черт, я уже начинаю тосковать.       — Они в основном спрашивали про то, как и когда мы нашли сундук с этими сомнительными сокровищами, — говорит Робер. Он произносит это почти сразу, но мне кажется, будто проходит вечность, пока я терзаюсь своими мыслями.       — Возможно, они еще вернутся к вашему прошлому, — сообщаю я.       — А вас они о чем спрашивали?       Мы подъезжаем, и я ищу место на парковке, поэтому молчу.       — О том же самом, — отвечаю я, когда останавливаю машину.       — А… Конрад? Что за дело Конрада? — вдруг спрашивает он, и, видя, что я собираюсь выскочить из тачки, чтобы не отвечать на этот вопрос, хватает меня за локоть.       — Старая неприятная история, — я улыбаюсь ему, чтобы он не думал, что дело в нем. Его вроде бы удовлетворяет мой ответ, но синие глаза все еще обеспокоенно на меня смотрят — Робер не уверен, что со мной все в порядке. И, если честно, я сам в этом не уверен. Мы минуту выжидаем, сами не зная, чего, потом Робер первым покидает мою машину, и я следую за ним.       Как только я ступаю за ворота «Гнилого яблока», мир преображается. Вокруг парочки и компании, наряженные в костюмы героев комиксов или национальную одежду, но чаще всего народ ходит, одевшись в яркие осенние цвета. Правда, я мельком вижу пару чуваков, одетых в лососей, но это, скорее, исключение. Вздрагиваю — Робер берет меня под руку.       — Ну, Мордериго, с чего начнем?       Мы идем к первой палатке и берем по стаканчику кофе. Я с наслаждением потягиваю карамельный раф с какими-то кисло-сладкими присыпками, а Робер берет апельсиновый. Мы молчим и во все глаза рассматриваем перекрашенное и светящееся колесо обозрения.       — Неужто они его запустили? А я слышал, что оно из-за Имельды никогда не работало, с тех пор, как…       — Они каждый раз обещают, что запустят, — объясняю ему. — Но в лучшем случае включают огоньки в память о ней.       Мы гуляем по парку. Меня немного слепит от фонариков и ярких красок, и я щурюсь, но все равно не перестаю любоваться — обычно я прихожу уже по темноте, большинство огоньков не горит, но я все равно прихожу. Гуляю один, беру, что остается. А тут — я могу играть во все игры, которые хочется. Кататься где угодно, а не там, где еще открыто. Есть тоже могу, что нравится, а не что еще не купили или не съели. Я вижу странные фигуры на ходулях, флажки, людей и какие-то мячики. Не выдерживаю, задираю голову и восхищенно ахаю — будто я снова мелкий. Ну или будто я в первый раз захожу в павильон на съемках своего первого фильма и вижу декорации.       И мне кажется, что присутствие Робера дает мне разрешение на все то, во что я могу окунуться.       — Хотите полопать шарики или половить рыбок? — предлагает он, и я с улыбкой киваю. Мы подходим к палатке и начинаем играть. Робер весь вытягивается в струнку, тонко и метко кидает дротики в шарики, будто занимался этим всю жизнь. Я наблюдаю, как его худое, жилистое тело изгибается при броске, как на нем натягивается ткань рубашки, как он смеется, когда попадает или когда вода из лопнувших шариков его окатывает. Поэтому я откровенно мажу и лажаю в игре — я просто не могу отвести глаз от него. Я даже не слышу, что он говорит, потому что во все глаза смотрю на него — таким я его еще никогда не видел.       Он искренне хохочет и улыбается, и я впервые вижу его настолько счастливым. Он забирает призовые билетики, и я предлагаю ему половить рыбку.       — Нет, рыбку в самом конце, — развеселившись, Робер сам не замечает, как опять убирает у меня прядь с лица. — А то мы сейчас угваздаемся.       Мы проходим мимо бассейна с водой, где желающие могут попытать счастья и поймать скользкую рыбину… ртом. Победитель получает приз — огромную семгу. Семги мне хочется, поэтому я боюсь, что кто-то выиграет ее вместо нас и стою, смотрю на бассейн. Робер дергает меня за руку.       — Пойдемте. Тут же еще есть дартс, американские горки, и…       У меня громко урчит в животе, потому что я еще не завтракал, а при мысли о стейке из семги с сыром и сметаной я едва не блюю радугой, как гном из «Гравити фоллз».       — Мордериго, если мы попытаемся поучаствовать в этом конкурсе сейчас, мы будем остаток праздника ходить по парку мокрые и вонять рыбой.       Я смеюсь и сдаюсь, позволяю ему меня увести. Первым делом мы идем в зал игровых автоматов — я бросаю баскетбольные мячики, а Робер стреляет из пистолета. Я только поглядываю на него.       Меткость у него просто потрясающая.       Внутренний голос шепчет мне, что он мог бы быть идеальным Жнецом — он умеет стрелять, судя по всему. Для полиции это еще одна гирька на чаше весов с надписью «Робер-убийца».       Мне становится чуть легче, когда он переходит на игру с хамелеонами. Она парная, поэтому я присоединяюсь к нему — надо нажимать на хамелеона, чтобы его язычок выстреливал и сбивал мушек.       — Здорово, правда? — смеется Робер. У него так блестят глаза, что я на секунду убираю руку с хамелеона и смотрю на него. Только сейчас я понимаю, как же все это время я по нему скучал. Его не может заменить Бриджет, которая сейчас с Карлом пытается, наверное, в очередной раз выиграть плюшевого слона с крыльями (она каждый год пытается, но все не выходит), и, что, наверное, хуже того, его не может заменить Рэй.       Мне довольно быстро надоедает играть, и мы прерываемся, решив вернуться к игровым автоматам потом. Робер предлагает поесть, и наступает мой любимый миг: я вижу прилавок с любимыми осенними лакомствами.       — Хотите суп в тыкве? — интересуется Робер и поглядывает на меня. Я достаю наличные, чтобы купить себе рыбу и сырных подушечек, но Робер мягко берет меня за руку и отодвигает ее:       — Нет, сегодня я за все плачу, я же вас пригласил.       — Но это нечестно, мы же…       Он смеется и спрашивает, что я бы хотел. Конечно, я беру себе форель в беконе и сыра побольше, и с наслаждением начинаю хрустеть ее корочкой. Форель на шпажке, поэтому я ем ее, как мороженое, и балдею от ноток бекона. Робер взял себе одну рыбку, а не две, как я, но с ней еще и фаршированный перец, часть которого была завернута в бумагу. Мы присаживаемся на пять минут, чтобы передохнуть и съесть хотя бы часть еды. Из напитков у нас горячий яблочный сок с корицей и шапкой из крема, и я потягиваю его, наслаждаясь тем, что Робер здесь и нас с ним никто не побеспокоит.       — Отличный день, правда? — он мечтательно закатывает глаза. — Знаете, вот всегда бы так… Мы слились с толпой, мы больше не чужие… И на нас не обращают внимания. Вроде ты не популярен, но зато можешь делать, что хочешь.       — Думаете, они не заметят, что мы вдвоем сядем в один вагончик на американских горках? — хитрю я.       — Окститесь, Мордериго, мы же только что поели! — смеется он. — Давайте сначала погуляем или покатаемся на чем-то… ммм… менее испытывающим наш вестибулярный аппарат или желудок, а потом уже на горках, хорошо?       Я киваю, чувствуя себя ребенком, которого папа впервые привел в парк развлечений. Робер доедает фаршированный перец, а я приканчиваю сырные палочки, и после этого мы продолжаем гулять и едим рыбок, как мороженое. Отвлекаемся на игру в шарики и банки. Я мечу в центральную в нижнем ряду, банки с грохотом падают, но остается крайняя справа.       — Блин!       — Давайте я покажу как, может, у вас получится, — он вдруг встает сзади меня, как бы обнимая, берет свои руки в мои и начинает что-то объяснять, показывать, как делать замах. Но я не могу сосредоточиться — он дышит мне в затылок, весь такой мягкий, приятный и теплый, что у меня внутри все переворачивается. Он прижимается ко мне чуть плотнее, продолжая говорить, и мурашки пробегают по мне, как коты по ночам. Внизу живота начинает тянуть, и я в ужасе отстраняюсь:       — Дальше я сам, спасибо.       Робер отпускает меня, и мне кажется, что в его глазах я вижу разочарование. Но я бы и сам не прочь, чтобы он подержал меня подольше, другой вопрос, что если у меня встанет, мы оба окажемся в неловком положении, особенно я. От волнения и от того, что не слушал Робера я, конечно, лажаю, но нам все равно достается несколько билетиков, и мы уходим.       — В этом году запустили то самое колесо, с которого упала Имельда, — говорит Робер, щуря глаза на мерцающие огоньки вдали.       — Интересно, почему? — спрашиваю я, отвлекаюсь от сырного фондю, и тут же сам отвечаю себе на этот вопрос. — Потому что юбилей ее гибели? Разве это безопасно — запускать колесо, которое до этого просто не работало?       — Я надеюсь, они его проверили. Мне как-то не очень хочется повторить судьбу Имельды, — спокойно говорит Робер.       — Если она действительно оттуда упала, — говорю я.       — Вы в этом не уверены?       — В этом деле нельзя быть уверенным в чем-то на сто процентов, — заявляю я, но все-таки иду с Робером к манящему огоньками колесу. — Полиция же была уверена в том, что это вы — убийца. А я прекрасно знаю, что это не так, хотя бы потому, что в ту ночь, когда Жнец расклеивал свои объявления, если это был он, вы спали у меня дома и не думали шевелиться и куда-то идти в такую бурю.       Робер хмыкает. Мы подходим к стойке и покупаем талончики. Садимся в кабину, и я начинаю осматриваться.       — Надеетесь найти пятна крови? — подтрунивает Робер, но я не отвечаю. Мы поднимаемся выше. Я продолжаю осматривать кабину и парк. Кабина представляла собой полузакрытое сооружение, перетянутое цепью. Конечно, это не сравнить с лондонским или парижским колесом обозрения, где кабины были полностью закрыты, но все равно.       — Имельда не могла отсюда выпасть, — выдаю я после внимательного изучения конструкции. — Это невозможно.       — Почему? Кабина же не полностью закрыта.       — Во-первых, тут есть ремни безопасности, — сообщаю я. — Но даже за вычетом их получаются следующие ситуации. Смотрите, допустим, она не была пристегнута, встала вот сюда, — я показываю пальцем на площадку возле цепи-ограничителя. — И что тогда? Вот два варианта… Кстати, какой у вас рост был тогда?       — Примерно такой же, как и сейчас, где-то сто восемьдесят пять… ну, тогда может, чуть поменьше.       — Имельда ниже вас примерно сантиметров на двадцать. Это значит, что ей эта цепь где-то по пояс. Это вы или другой человек с вашим ростом или выше могли вывалиться, встав спиной или задев коленями. Для нее цепь выше, поэтому она в теории, скорее всего, остановит падение Имельды или же не даст ей перегнуться и перевесить. Другой вопрос, что сама она могла вывалиться из кабины только в том случае, если перегнулась бы через цепь и высунулась так далеко, что ее центр тяжести сместился бы. Ну или если бы она взялась руками за цепь, опираясь на нее, и та бы оборвалась или внезапно опустилась ниже. Это ситуация первая. Но в этом случае у нее не было бы повреждений правой стороны тела — насчет этого точно, это Рэй подтвердил, а он тогда помогал священнику.       — Ах, Рэй!.. — Робер закипает, но я жестом одергиваю его.       — …Хотя я все равно считаю, что надо проверить снимки, результаты экспертиз и так далее, — я намеренно игнорирую его взгляд, не давая ему начать беситься, и продолжаю. — В любом случае тогда бы она упала головой вниз и получила бы либо повреждения спины, либо у нее треснула бы грудная клетка. Тем более, что ее компаньон сразу вызвал бы копов. Но это ситуация первая. Смотрим дальше.       Имельда стоит. Подпункт первый — ее спутник не пристегнут к сидению, цепь есть. Спутник резко встает, хватает ее и за плечи и выталкивает из кабины. Опять падение вниз головой. Если бы он толкал ее в бок, то у нее было бы больше опоры, она вряд ли бы вывалилась, да и было бы больше шансов вцепиться в края кабины. Кроме того, она могла бы так попытаться вцепиться в убийцу, и тогда упали бы они оба.       — Она могла бы вцепиться и при толчке спереди.       — Вот именно, и тогда они бы оба погибли. Но лицом или боком проще устоять, особенно боком, если вы ездили на метро, поймете, о чем я. Это физика. Так вот, чтобы умудриться неожиданно выпихнуть Имельду оттуда, если она стоит спереди, он должен будет ее приподнять и еще чем-то ударить, оглушить, чтобы она не вцепилась в него при падении. А она точно вцепится. Но толчок со спины тоже такая себе вещь — обычно опора больше, плюс так она вцепится не в него, а в края кабины, и придется силой ее выпихивать, пока она сопротивляется и кричит. Если он сделает ей подножку и пихнет еще раз, она перевалится через цепь и упадет на грудь и руки.       Подпункт второй — цепи нет. Другой вопрос, как злоумышленник умудрился бы ее отстегнуть? Если заранее во время поездки вставал и прохаживался, то это вызвало бы подозрения. И в этом случае Имельда бы точно не встала, боясь вывалиться. Поэтому если он сидя отстегнул цепь, то он бы сидел ближе к краю, чтобы незаметно это сделать. Далее ему предстояло бы встать, схватить ее и попытаться выпихнуть. В этом случае вероятность, что он сам упадет, а она останется, гораздо выше, так что это сомнительная версия. А если она бы стояла, пока он отстегивал цепь, она, скорее всего, это бы заметила. Не заметить, что цепь отстегнута, в кабинке, где только вы двое, практически нереально.       А если они оба пристегнуты, то тогда вообще абсурд получается. Допустим, он отстегнется, но как только он попытается ее отстегнуть, она начнет сопротивляться. Опять же, ему тогда придется ее оглушить, после этого ее отстегнуть, выволочь и либо перекинуть тело, либо спихнуть. В любом случае таких повреждений она не получит. Толкать человека, чтобы он упал, в принципе можно только в том случае, если расстояние до, грубо говоря, обрыва, небольшое, тогда это действительно будет быстро, максимально бесшумно и с минимальным сопротивлением жертвы. А здесь нужно встать и сделать несколько шагов, а еще и всякие ремни и цепи. Поэтому…       — Все, Мордериго, хватит, — смеется Робер. — Давайте отдохнем.       Он вдруг приподнимает руку, приглашая меня придвинуться. Я приближаюсь к нему, насколько это позволяет мне ремень безопасности, и он кладет мне руку на плечо. Я выдыхаю и несколько расслабляюсь, но все равно продолжаю думать, пока меня греет теплый бок Робера. Надеюсь, я в своих вычислениях не ошибся… В любом случае, я должен хотя бы попытаться проверить, насколько я знаю физику. Но если плясать от этого, то в таком случае, откуда могли толкнуть Имельду? Относительная высота есть на американских горках, в Туннеле любви и в Туннеле страха. Второй точно отпадает — там вся высота, которая есть, заполнена водой. А Имельду никто не топил. Так что надо проверить…       — Мордериго, вы что такой загруженный?       — Думаю, — ухмыляюсь я.       — Давайте потом вместе подумаем, а сейчас просто покатаемся. Идет?       Я пытаюсь расслабиться и кладу голову ему на плечо. Прикрываю глаза — мне быстро надоедает созерцать горящий огоньками праздник, потому как рядом есть кое-что интереснее. Кое-что, что, пожалуй, привлекательнее даже самого расследования.       Еще один вывод для меня на сегодня приходит ко мне внезапно, но как будто не шокирует. Греясь так возле Робера, я кое-что понимаю.       Я окончательно в него влюбился.