Жнец Дэртон-Бриджа

Мордериго

13 сен, 2018. Чт.

      Когда мы с Робером заходим в холл, на этот раз почему-то одновременно, народ непривычно кучкуется. Вокруг налеплены какие-то бумажки, и некоторые студенты стоят возле них. Я щурюсь в попытке разглядеть, что они там смотрят — наверное, какое-то новое объявление повесили. Но если честно, готов поспорить — даже смена расписания не вызывала такого ажиотажа.       Дверь за нами захлопывается, и все головы поворачиваются в нашу сторону. Небольшие толпы людей начинают одновременно переговариваться. Мы с Робером обмениваемся недоумевающими взглядами.       — Пидоры! — орет кто-то, и я вздрагиваю. Мы все еще стоим, не совсем понимая, что происходит. Внезапно толпа расступается и через нее проходит Дженкинс, а за ним Тайсон и еще пара их друзей-придурков. Ну прямо Моисей с евреями море переходят по дну. Увидев нас, Дженкинс приветственно задирает руки.       — О, господа заднеприводные пожаловали! А мы тут как раз вас ждем!       — Тебе своих мальчиков уже не хватает? — спокойно говорю я, повышая голос, чтобы меня все слышали. Дженкинс продолжает идти к нам, довольно усмехаясь. У него сейчас такая ядовитая рожа, будто он только что выиграл в карты какую-нибудь нефтяную компанию. Все затихают и ждут представления. Дженкинс вальяжно подходит к нам. Тайсон, туповато гыгыкая, передает ему какую-то бумажку, но тот пока прячет ее за спину.       — Ну что, мистер Сейбл, как вам его раздолбанное очко? — и улыбается так, паскуда. Робер нервно вздрагивает, а потом приглаживает волосы. Его глаза темнеют от гнева. Он не привык к такой наглости.       — А тебе, белый ублюдок, понравился его «майонезный соус», а?       — Ну, судя по тому, как ты злишься, явно лучше, чем у твоих друзей, — я отбиваю атаку и закладываю руки за спину. Толпа гудит. Я слегка наклоняю голову, делая вид, что рассматриваю Дженкинса. На деле же искоса гляжу на Робера — он сжимает и разжимает кулаки. Дженкинс чует, что он раздражается быстрее, чем я, и снова атакует его:       — А скажите, у него очко тоже белое?       — У-у-у! — заурчали в толпе.       — И как, его приятно трахать? Или, может, он у вас отсосал? Жаль, мы этого не видели, хотя в таком случае, меня бы стошнило… — он начинает расходиться. Робер уже за моей спиной шумно дышит, но еще молчит. Вот же мразь, а!       — Что, вы уже не будете угрожать мне ректором?.. Ах, да, я боюсь, что с этого дня вы у нас больше не работаете, пидорство педсоставом не поощряется…       — Ты можешь тешить свое воображение чем угодно, Дженкинс, но никаких доказательств твоего шиппинга нет, — спокойно выдаю я.       — Неужели? Пошли, я покажу! — он поворачивается к толпе. Люди расступаются, Дженкинс издевательским приглашающим жестом показывает на коридор. Мы медленно идем и смотрим туда, куда он указывает.       Боже! Весь коридор обклеен гигантским, безумным коллажем из наших с Робером фото, где мы держимся то за руки, то под локоть. И я еще так прикладываю Роберу голову на плечо.       Твою мать! Ну как я мог его так подставить! Хрена с два он теперь ко мне прикоснется, если вообще не сбежит из города! Надо срочно выпутаться из этого дерьма!       Срываю одну из фотографий и придирчиво рассматриваю:       — Знаешь, Дженкинс, я должен сказать тебе спасибо. Теперь весь универ знает, что это не Робер транслировал свои угрозы, потому что он был со мной, — я делаю издевательский поклон. Дженкинс открывает рот, пытаясь сообразить, какую бы гадость сказать, а я с улыбкой цепляю Робера и волоку его подальше, пока никто не очухался. Мы запираемся в его кабинете.       — Это возмутительно! — выдает Робер, швыряя сумку на стул. — Какой же… ублюдок! Извините…       — При мне можете хоть материться, — я улыбаюсь ему. — Нет, на самом деле он реально оказал нам услугу. Конечно, рассказывать ему о том, что Жнец мог заранее записать свое обращение и вмонтировать в мультики и перепрограммировать диоды, я не стал, но в любом случае вы практически все время, за которое можно было это сделать, находились при ком-то.       Внимательно смотрю на него.       — Тем более, что позавчера мы с вами находились у Ригана, и даже лучше — он забрал нас с пары, и это длилось почти до позднего вечера. Наиболее вероятное время, когда убийца мог оставить свои угрозы — за сутки до праздника. Как минимум потому, что тогда сотрудники парка были наиболее заняты подготовкой, суетились и вполне могли пропустить человека, который закачивал свою запись в компьютер, подсоединенный к проектору. Чем дальше от праздника, тем меньше в парке было людей. Кроме того, туда было труднее попасть, и еще одно — чем раньше, тем больше был риск, что кто-то успеет посмотреть ролик. Следовательно, наш список подозреваемых может сузиться до тех, кто имел легальный доступ в парк.       — А не мог кто-то пробраться туда тайком? Например, если обойти со стороны кладбища? — Робер садится и соединяет кончики пальцев.       — Возможно. Но когда я катался на скейте вокруг, в тот день, когда я… Ну… случайно уехал в Мертвый район… навскидку ничего не обнаружил, хотя от этой версии я не отказываюсь. Другой вопрос, что куда проще иметь бейджик и легально проникать на территорию, а еще лучше иметь доступ к аппаратуре. Это самый идеальный вариант — тебя не заподозрят. Ты не прячешься, и можешь делать, что хочешь.       Внимательно смотрю на него.       — Вы знаете кого-нибудь из сотрудников парка?       — Только тех, кто еще не сменил место работы. Но в основном туда устраиваются на лето или на вечерние смены школьники и студенты, так что текучка большая, — разводит руками. Я меряю шагами кабинет.       — В таком случае я бы осмелился вас пригласить чуть позже снова посетить парк, но уже ближе к закрытию, если вы не против. Подождем только, когда шумиха вокруг наших якобы неуставных отношений уляжется.       — А повод?       — О-о-о, поводов полно! — смеюсь. — Купить тыквокружки, если они еще остались, погулять, покататься на аттракционах, в конце-концов.       — Тыквокружки — это те, из которых мы вчера пили какао? — Робер ухмыляется, и я на миг замолкаю, потому что залипаю на его улыбку.       — Совершенно верно. Я их коллекционирую, у меня с несколькими рожицами не хватает. Возможно, они еще будут продаваться на Хэллоуин.       — Я бы тоже хотел приобрести, они милые, — Робер несколько смущается, но все еще держит улыбку.       — Так что? Вы идете?       — А когда?       — Самый крайний срок — на выходных. Но вообще хотелось бы послезавтра — мне еще надо зайти в гости к товарищам полицейским и поговорить с Риганом.       — Опять, — Робер поморщился. — Какой же он…       — Да, временами мерзкий тип. Но с ним нужно дружить, он кладезь полезной информации.       — Хах… Понимаю… — он грустно улыбается. — Что ж, я всегда буду рад составить вам компанию. И… если хотите, вы можете взять с собой… с нами… вашу подругу, Бриджет. Я пойму… если захотите, но я бы хотел…       У меня предательски краснеют уши.       — Если она захочет пойти. Ей тоже интересно это дело, так что я не могу ее не пригласить.       — Понятно… — он улыбается, но неуверенно. Я зависаю, глядя на его лежащую на столе руку. Мне хочется ее коснуться. Невыносимо хочется. Но я уже не могу. В попытке занять чем-то свой взгляд, смотрю на часы. В принципе нам уже пора расходиться, но я еще медлю.       — И еще… Я хочу попросить вас кое-о чем.       — Я слушаю.       — Если Дженкинс… Или еще кто-нибудь… Будет пытаться вас задеть, не реагируйте остро. Попробуйте… если уверены, что сможете, остро заткнуть их как-нибудь. Если нет, просто проигнорируйте и потом… Скажите мне, ладно. Я разберусь. Мне не привыкать.       Он резко встает и подходит ко мне. Упираюсь взглядом в его грудь, делая вид, что его толстовка — самое интересное в этой комнате.       — Я не хочу, чтобы вы разбирались, я просто…       Он берет меня за запястье, и я вздрагиваю, смотрю в его синие глаза.       Мне очень хочется его поцеловать. Я даже неосознанно делаю шаг вперед, глядя на его губы, но боль бьет меня по груди, и я останавливаюсь.       — Простите, мне… мне надо идти.       Я выбегаю из кабинета, надеясь, что он не видел, как исказилось мое лицо.       — О-о-о, пидарок!       — Сдохни, ублюдок!       Коридор и без того не радостно приветствовал меня, но сегодня это почему-то доставляет особенную боль. Но я не заплачу, я гордый. По крайней мере, не при них.       Да, я знаю, где мое место, а где место Роба. И я не поднимусь ступенькой выше.       Перебрасываю сумку через плечо, стараясь не смотреть на стены и ржущие лица. Иду кабинет, в котором у меня должна быть пара. Мне кажется, что даже пытаться снять анализ с пола в актовом зале не удастся — все взгляды только на меня и Робера, стать незаметным будет очень трудно.       Я решаю уединиться. Выжидаю момент, когда в коридоре и на лестнице станет поменьше народу, и поднимаюсь к запертой двери. Только я и Бриджет знаем, где ключ от него. Я просовываю руку в щель между кирпичами, пальцем пододвигаю ключ, быстро отпираю дверь и поднимаюсь на крышу. Это, можно сказать, только мое место — одна Бриджет сюда не ходит, только со мной.       Я хорошенько прикрываю дверь, чтобы не было видно щели и сажусь ближе к краю.       Мое любимое место во всем универе. Здесь я могу избежать косых взглядов, полюбоваться видом города, порисовать. Это даже круче, чем библиотека. Тут нет камер, людей, которые меня ненавидят. Есть только я и вид на дома в мятно-фиолетовых цветах. Одинаковые дома, почти копии друг друга. С этой высоты особенно маленькие.       Боже, как я мог все испортить? Я все думаю о том, какой теплый Роб, о том, как здорово было его обнимать, и у меня предательски щиплет в глазах. Но я позволяю себе плакать, плакать так, будто мне снова двенадцать и мне только что разбили лицо на футбольной площадке за то, что в раздевалке я слишком долго смотрел на одного из парней. И в том, и в другом случае я виноват сам. Мне не следовало прижиматься к Роберу на людях. Потому что теперь, похоже, я не прижмусь к нему никогда. Он уедет, и я останусь без тихой, молчаливой любви к человеку, которого мне любить нельзя.       Чья-то теплая рука касается моего плеча, отвлекая от тяжелых мыслей. Вздрагиваю. Почему-то ожидаю увидеть Роба, но там, естественно, Бриджет.       — Привет. Я так и знала, что ты здесь, — она усаживается рядом. — Хочешь печенья с единорожками?       Она не говорит ни про следы от потеков слез у меня на лице, ни про мои покрасневшие глаза. Я молчу. Мне не хочется печенья. Даже клубничного с единорожками.       — Я знаю, это ужасно, — она поправляет пушистую оборку на кофте и смотрит мне в глаза. — Они не имели права так поступать, но…       — Но мы сами виноваты, да, — наконец произношу я и все-таки беру печенье из открытой пачки.       — Вы ведь с ним любите друг друга?       — Я его — да, он меня — нет.       — Вечером принести экстремальную коробку для безответной влюбленности?       Я смеюсь, но выходит невесело.       — Да, можешь приносить свои запасы.       Она хихикает, но потом грустно смолкает.       — А мне все-таки кажется, ты ему нравишься.       — Ты просто хочешь меня утешить, — я улыбаюсь.       — Да ну! Он на тебя так смотрит!       — Мало ли, как он смотрит. Он вон, подержался со мной за руку уже. Так подержался, что, кажется, сегодня-завтра уедет из города. А я просто хотел, чтобы кто-то любил меня, с тех пор, как Конрад…       — Лучше не вспоминай про Конрада. Это уже в прошлом.       — Да, наверное. Возможно, и Роб вот-вот станет в прошлом. Они его затравят, Бриджет.       — Не затравят, если ты его защитишь. А ты защитишь, ты же у нас рыцарь? — она обнимает меня за плечи.       — Я не рыцарь, я…       — Мордериго, если ты сейчас свалишь с пар или отсидишься здесь, они точно раздербанят Робера на украшения для следующего праздника. А потом и тебя. Если ты не дашь отпор, и самое главное, если он не даст отпор — этот город вас уничтожит. Ты же это понимаешь?       Я сглатываю, но киваю.       — Как говорят в старых ниггерских боевиках: пойди и трахни их, чувак! — она меня встряхивает. Я смеюсь уже искренне и поднимаюсь:       — Спасибо. Пойдем, пора их вынести!       Мы спускаемся вниз. Я уверенно иду не на свою пару, а в кабинет Робера. Если надо, я пойду с ним и к ректору. Но я не дам ему упасть.       На третьем этаже, где кабинет Робера, уже образован ринг — в центре круга стоят миссис Фрост и Робер. Сам ринг состоит из толпы учеников. Края ринга охраняют Кэббедж, то и дело вытирающая лицо, и Уилкинсон. Черт! Я повышаю скорость, влетаю в толпу и пытаюсь протолкнуться к самому началу.       — …Вы и студент! Какой позор! Как я объясню комиссии эти фото?! Что теперь мне прикажете делать? Где я после начала учебного года буду искать преподавателя?!       Робер молчит, только хмурится. Он смотрит куда-то в пол, явно не видит меня. Надо сделать, чтобы увидел, срочно!       Я на секунду останавливаюсь и вспоминаю, что говорила Бриджет.       Забыть Конрада.       Но мне кажется, сейчас самое время его вспомнить.       Я подскакиваю так высоко, как могу, размахивая рукой, совсем как на его концертах. Я делал так, если стоял в центре или в дальних рядах, чтобы Конрад видел, что я поддерживаю его. И когда он замечал мою руку, то легко находил и мое лицо, взгляд. Тогда он улыбался и продолжал играть. И Роберу нужно то же самое.       Это срабатывает. Робер замечает мою бледную ладонь в толпе и ухмыляется. Еле заметно опускает и поднимает подбородок — кивает так, чтобы видел только я. Я знаю, что он кивает именно мне — его взгляд в мою сторону. Я перестаю прыгать.       — Да, надо бы поставить все точки над «и», — он выпрямляется и скрещивает руки на груди. Миссис Фрост прервала свою гневную тираду, призванную застыдить его, и вдруг сказала:       — Мы вас внимательно слушаем, де Сэйбл.       — Полгода назад погиб мой сын Роберт, — Робер уверенно прошелся взад-вперед по этому Колизею. Я напрягся. Все остальные как-то выгнулись, будто готовясь напасть на него. — После этого мой брак треснул и развалился. Я приехал сюда и встретил Мордериго, который не знал своей семьи. Я обнаружил, что он… В чем-то очень похож на Роберта. Может быть, во многом похож. И мне захотелось почувствовать себя… Хоть на какой-то краткий миг… Снова побыть отцом.       Волна выдохов прокатывается по толпе. Я чувствую, что мои колени подгибаются, словно меня бьют по ногам. Я сползаю на пол в безмолвном крике. Уши заполняются гомоном. Кажется, что во всем мире больше нет ничего, кроме этого шума, меня и моего вопля, который никогда не будет услышан.