Altera vita

И не чувствуя боли спиной, и летишь В безупречное черное грязное лето Виноград Диана Арбенина и гр. Ночные Снайперы

В первый раз она пришла в субботу. После того, как Поттер утащил свою подружку, они с Эйденом напились до потери человеческого облика. Драко боялся думать о том, что случилось. Боялся даже предположить, что такого произошло в идеальной жизни идеальной Грейнджер, что она вздумала лакать смерть. Боялся вспоминать их поцелуй. Много, много поцелуев, которые следовали один за другим, лишая обоих возможности глотнуть воздуха. Но он не мог не вспоминать. Эйден не стал его ни о чем спрашивать, только лукаво поглядывал, подливал виски и болтал о всякой ерунде. Драко был ему за это благодарен. Дория все не уходила, все маячила возле них, хотя паб давно закрылся, а они так и не пригласили ее присоединиться. Официантка долго протирала столы, переставляла стулья, придумывала еще какие-то дела, Эйден никак это не комментировал. Только один раз сказал, насмешливо переглянувшись с Драко: — Дория, дорогая, генеральная уборка зала у нас на следующей неделе. Ответом было смущенное хихиканье. Она при любой возможности бесстыдно липла к Малфою и шептала на ухо что-то до крайности непристойное и смелое. Ему было плевать. Нет, не так. Она его раздражала. Сколько бы он в себя не вливал, он никак не мог избавиться от вкуса грязнокровкиных слез на губах. Ладонь все еще ощущала мягкость ее волос, а язык помнил тонкую натянутую кожу на нежном горле. Он честно пытался целовать Дорию. Секунд пять, пока Эйден вышел в уборную. — Том, что с тобой сегодня? — мурлыкала девушка. И ластилась, и терлась, и гладила. — Я не хочу, — получилось грубо. Ай, да наплевать, пусть только уберется отсюда. — Дай мне пару минут, и ты захочешь, — Дория провела языком у него за ухом. Стало мокро и противно. — Я же сказал — не хочу. Будь добра, собери остатки своего самолюбия, если отыщешь, конечно, и иди домой. Ой, ну только не это. На сегодня с него достаточно женских истерик. От слез Грейнджер, горьких и отчаянных, крошилась грудная клетка. А те, что стояли сейчас в темно-вишневых глазах, не вызывали в нем ничего, кроме брезгливой досады. Однако девушка взяла себя в руки и выдавила: — Том, да ты сам на себя не похож. Ошибаешься, дорогая. Как раз сейчас я очень даже похож на себя настоящего. И, подтверждая свои мысли, ответил: — Кажется, я не спрашивал твоего мнения. Девушка опешила. Так-то, милая. А в былые времена я еще добавлял «поганая грязнокровка». А ты так и вовсе — магла. Черт, черт, не позволять. Не позволять ему брать верх. Ты же поклялся. Поклялся быть лучше. Или уже забыл?  Ты не смеешь! Не смеешь так говорить! Ты отравляешь своей желчью, Драко. Убиваешь. Стоп. Нельзя. Он поклялся и сдержит слово. Дория уже взяла свои вещи и была на полпути к выходу. Он догнал ее и взял за руку. — Подожди, послушай. Я не хотел тебя обидеть, правда. Просто сегодня тяжелый вечер. Девушка грустно улыбнулась. — Да, я видела твой тяжелый вечер. Очень симпатичный. Она вышла из паба, на входной двери мелодично зазвенели колокольчики. А Драко засунул подальше угрызения совести и вернулся за барную стойку. Поджидавший Эйден подмигнул: — Понимаю, дружище. Та мне тоже больше понравилась. — Эйден, друг мой, не кажется ли тебе, что наши стаканы непозволительно пусты?.. Он не помнил, как добрался до кровати в лондонской квартире. Не помнил, как уснул. Помнил только ее. Она преследовала его весь вечер. Прикосновения. Запах. Вкус. Она появилась под утро, где-то на границе сна и реальности, не давая ему окончательно уснуть или совсем проснуться, крепко удерживая в тяжелом полубреду. Гибкая и подвижная, такая нежная, влажная и совсем шальная от желания. Он почувствовал адское напряжение в штанах, почувствовал, как член болезненно стоит, а низ живота судорожно сжимается. А в неверном предрассветном мареве танцует грязнокровка. Прямо посреди его спальни, утопая босыми ногами в мягком ковре. Медленно, словно издеваясь, двигает бедрами из стороны в сторону. Еще раз. И еще. Оглаживает грудь, живот, шею. Расправляет и отбрасывает за спину влажные волосы, несколько прядей прилипают к лицу, покрытому мелкими бисеринами воды. Подносит руку к губам и катастрофически медленно облизывает средний и указательный пальцы, глядя на него в упор. Скользит губами, погружая пальцы в рот, вынимает и кончиком языка проводит по подушечкам. Время вязко отсчитывает тяжелые секунды. Он чувствует, как вздуваются вены, а сердце едва справляется, натужно качая вспенившуюся кровь. На ней только белые шелковые юбка и майка. И вся она — шелк. Тонкий, нежный, ускользающий. Невесомая материя, покрывающая гибкое гладкое тело, совершенно мокрая. Почему она такая мокрая?.. Грудь почти не прячется под прозрачной от влаги тканью, соски вызывающе торчат. Драко с трудом сглатывает, сухое горло сводит от невозможности это пережить. А грязнокровка снимает майку. Смотрит ему в глаза и снимает чертову майку. Бросает под ноги и поворачивается к нему спиной. Концы влажных волос острыми стрелками указывают на границу юбки, низко сидящей на бедрах. Драко скользит взглядом туда, где с мокрых прядей падают капли. Падают и катятся по спине до самых ямочек на пояснице. От движения этих капель в нем растекается неодолимое, вечное как мир, желание. Обладать. Она поворачивает голову, цепляет его взгляд на несколько мгновений и снова отворачивается. Драко, глухо застонав, срывает с себя футболку и швыряет на пол, рядом с ее майкой. Он чувствует свое тело странно тяжелым, непослушным, напряженным до последнего предела. А она продолжает. Цепляет большими пальцами пояс юбки и тянет вниз, качая бедрами, оголяя круглые ягодицы. Белья на ней нет. Чем больше гладкой и скользкой кожи открывается его воспаленному взгляду, тем меньше остается кислорода в комнате. Черт, он почти уже не может дышать. Давай, грязнокровка, давай же. Драко сгребает простыни в кулаки и, тихо зарычав, слизывает капли пота над верхней губой. А она уже освободилась от шелковой ткани и предоставила ему смотреть на свое тело. Голое. В тонкой паутине воды. Белая кожа будто светится изнутри, и этот свет слепит его. Но он не хочет закрывать глаза. Смотреть. Облизывать взглядом каждый миллиметр. Мерилин, как красиво. Хрупкие косточки выступают под кожей, влага струится по спине и ягодицам, с волос течет все сильнее. Откуда вся эта вода? Он понимает, что она стоит под дождем, который идет прямо в комнате и заливает остатки его рассудка. Нет. Он больше не может на это смотреть. Не может переживать это один. Только с ней. Срывается с места, бросается к ней. Но этот чертов дождь льет все сильнее, и вот он уже не видит даже ее силуэта. Драко протягивает руку, но ладонь ловит только тугие струи воды. Он мечется, ищет. И не находит. Он уже ничего не видит, даже собственных рук. Все вокруг — вода. И тогда он закричал. Драко проснулся от собственного крика. Абсолютно мокрый. С ее именем на губах. Никакого дождя и, тем более, девушки в комнате не наблюдалось. Он огляделся. Привычная обстановка, никаких изменений. Лаконичная мебель — черное дерево и много стекла. Серые с серебром шторы. Светло-оливковый ковер. Диван с подушками в тон ковру. Большая кровать, на которой он сидел, пытаясь унять сердце. Голова готова была расколоться то ли от похмелья, то ли от увиденного. Что это было? Правильная до ломоты в зубах Грейнджер танцевала для него стриптиз? А он что, действительно сидел здесь и срывал с себя одежду? Вон тот белый ком на ковре — его футболка? Это что за приступ лунатизма? Мерлин Всемогущий. Поздравляю. Докатился. Как слюнявый подросток видишь влажные сны. Да еще и с золотой грязнокровой героиней в главной роли. Низ живота сводило и тянуло, Драко опустил глаза и обнаружил, что не просто возбужден. Тонкие пижамные штаны готовы были разорваться. Малфой откинулся на подушки и издал странный звук — нечто среднее между истерическим смешком и отчаянным ревом. А рука уже крепко обхватила член. Черт, чччерт. Ты — Драко Малфой. Дрочишь, как последний пацан. На Грейнджер. Чтоб ей провалиться в пекло. И он увидел. Увидел, как она горит. Обнаженная, в ярких языках пламени. Хохочущая, совершенно безумная. Ничего от той томной и чистой, омытой прозрачной водой, что ему снилась. Эта была самим огнем, самим адом. Наказанием за грехи. Грехом. Она вскидывает руки и сминает свою грудь, пропуская твердые соски между пальцев. Одна ее рука скользит вниз, вдоль живота, еще ниже, еще. Дальше он не может увидеть, потому что дальше — пламя. То самое пекло, куда он мысленно ее отправил. А она не замедлила явиться оттуда прямо в его спальню. Черт, смеется. Смеется и облизывает губы, медленно очерчивая языком их контур. Извиваясь в пламени, как безумная. От напряжения у него темнеет в глазах, он выгибается навстречу собственной руке, рыча и скалясь. Быстрее. Она кружится, вьется, трогает и ласкает себя. Вены на руках вздуваются. Горло горит и саднит, вдохнуть невозможно. Давай же, давай. Танцуй для меня. Еще совсем немного. Рука немеет от резких движений, пульсация горячей плоти задает собственный ритм. Жилы на запястьях вот-вот лопнут. Его трясет, лихорадит. Вот оно. Спасение приходит тем, что намного сильнее его. Его накрывает раз за разом, не давая дышать. Оглушительно, уничтожающе. Стало легче. Потому что она, наконец-то исчезла. Безумное видение грязнокровки растворилось, будто его и не было. В следующую секунду он почувствовал такое опустошение, что повернулся, уткнулся головой в подушку и глухо застонал. Он плохо помнил, что делал весь следующий день, как дотащил себя до вечера воскресенья. Утром, стоя в душе, он даже над собой немного посмеялся. Надо же, как захотелось грязнокровочку. А не надо было отшивать Дорию. В ее компании ты бы смывал собственную сперму с ее крепкой смуглой задницы, а не со своей ладони. Драко давно был большим мальчиком и не видел трагедии в том, что школьная всезнайка выросла в красавицу, и он, как совершенно нормальный молодой мужик, ее хочет. И пусть бывшая однокурсница воевала по другую сторону баррикад. Пусть они ненавидели друг друга много лет. Сначала из принципа, потом по вполне реальным причинам. Его члену это оказалось неважным. В какой-то момент его даже позабавило, что он так увлекательно (пусть только в своих фантазиях) провел время с супругой Уизли. Фу, как это ее все-таки угораздило? Гермиона Уизли. Гадость. Впрочем, в туалете «Зала» все было наяву, а не в его воспаленном воображении. Так-то, поттеровский прихвостень, видел бы ты, как твоя жена распахивала передо мной бедра и широко открывала рот, чтобы я глубже засунул в него свой язык… В таком настроении, ироничном и самодовольном, он дожил аж до завтрака. А, сделав первый глоток кофе, понял, что дело плохо. Он не мог ни о чем думать. Ничего делать. Вообще. Только она, везде, всюду. В нем, вокруг него, на кровати, на диване, на кухонном столе, в гостиной, в ванной… Он пробовал бегать. Стало еще хуже. От монотонного стука кроссовок по асфальту мысли выстраивались в ровный ряд. Ее грудь. Живот. Ноги. Шея. Губы. Волосы. И так по бесконечному кругу. Шея. Запястья. Ямочки на пояснице. Так не пойдет. Читать оказалось плохой идеей, играть на гитаре — вовсе провальной. Нужно чем-то заняться. Встречаться с кем-то здесь не было ни малейшего желания, и он решил навестить мать. Придав себе привычный вид, он аппарировал в Малфой Мэнор. Проведя там пару часов, начал медленно сходить с ума. Вкуса еды за роскошным обедом, который эльфы закатили по случаю приезда молодого хозяина, он не чувствовал. Что говорила ему мать, совершенно не понимал. Вроде бы что-то о семье Гринграсс, но в его голове в этот момент грязнокровка делала ему фантастический минет, так что он не запомнил. Слава Мерлину, отца дома не было. Драко, к огорчению Нарциссы, покинул Мэнор еще до ужина, прихватив с собой стопку пергаментов. Нужно прикинуть, сколько долгов наделал Люциус за последнее время. А она все не отпускала. Текла по венам вперемешку с кровью, наполняла легкие вместе с воздухом. Он совершенно измучился. И, в конце концов, решил, что легче всего это пережить одному, у себя в квартире. Вернувшись домой, он достал было бутылку виски, но почти сразу убрал. А вдруг это все действие алкоголя? Драко сварил себе кофе покрепче, сел в кресло и обложился пергаментами из Мэнора. Как ни странно, это помогло. Возмущение отцом, ненависть к нему ненадолго потеснили грязнокровку в его голове. Старый ублюдок. Он все проматывал и проматывал фамильное состояние, не принимая помощи от сына и заставляя Нарциссу краснеть от слухов и пересудов. Знал бы дорогой папочка, что все эти приемы и чаепития его жена уже который месяц устраивает за счет сына. И что дом, который папенька заложил, Драко давно выкупил на имя миссис Малфой. Он не хотел, чтобы мама хоть в чем-то отказывала себе, и с огромным трудом уговорил ее принять помощь. Она была не виновата, что ее муженек слетел с катушек, пьет, как последнее отребье, просадил почти все состояние, а по ночам бродит по Мэнору и беседует с Темным Лордом. Он не знал, сколько просидел за расчетами, но, когда закончил, уже стемнело. Он решил еще раз пробежаться, на этот раз получилось лучше. Он заставлял себя думать об отце и том, как вытянуть семью Малфой из долгов так, чтобы этот старый козел ничего не узнал. Он бегал, пока совершенно не обессилел. Вот и отлично. Зато спать будешь, как убитый. И без сновидений. Но он боялся ложиться. Долго принимал душ. Надо ли говорить, какие видения преследовали его там? Интересно, как долго теперь струи воды будут ассоциироваться у него с ее голой задницей? После душа он так же долго пил мятный чай, который всегда заваривал себе сам, даже в Мэноре. Это был их с матерью вечерний ритуал. Это напоминало о законном порядке вещей. О том, кто есть кто в этом мире. Сколько бы дешевого пива и сомнительного качества виски в него не вливали приятели-музыканты, на ночь — неизменно чашка мятного чая. И, что бы ни случилось, какая бы блажь не взбрела в голову, сколько бы он не играл на гитаре в потертых барах, он — Драко Малфой. Наследник древнейшего магического рода. Аристократ и педант до мозга костей. Ну что ж, пора. Нехотя, Драко переоделся в пижаму, устроился на подушках и закрыл глаза. Не приходи, пожалуйста, не приходи. Мне хватило одной ночи и одного дня. Оставь меня в покое. И только на самом краешке сознания вопрос — какой она будет на этот раз?.. На этот раз она в простой черной мантии. Он видел ее в таких, когда они случайно сталкивались в Министерстве. Она носила их поверх деловых костюмов. Таких же строгих и правильных, как сама Грейнджер. Ему и в голову не могло прийти во время этих мимолетных встреч в коридорах или в кабинете министра, что наглухо застегнутая мантия на грязнокровке — это так убийственно соблазнительно. Он сидит на своей кровати. А она стоит на мягком ковре. Снова. Сейчас он ей все скажет. Он ее не звал, он не хочет ее видеть. Пусть катится. Но он не может говорить. Только смотрит, как она делает шаг. Другой. Стискивает зубы. Сжимает кулаки. А она берется за верхнюю пуговицу. Сердце пропускает два удара. А потом начинает колотиться прямо в горле. Никакого костюма под мантией нет. Зато там есть зеленый слизеринский галстук. На голое тело. Во имя всего святого, Салазар, помоги. Бесстыже скинув мантию, подходит к нему вплотную. Кладет руки ему на плечи и притягивает к себе. Малфой покорно прижимается губами к ее животу, рисует языком влажное кольцо вокруг пупка. Собственная кожа раскаляется, а дышать становится труднее. Знакомая судорога сводит живот. И он сдается. Он не может этому сопротивляться. Чертова грязнокровая ведьма приходит и делает с ним все, что пожелает. Нет. Сегодня она в серебристо-зеленом. А это значит, что она будет делать то, чего пожелает он сам. Драко на секунду прикрывает глаза, протягивает руку и хватает ее за галстук. Тянет. Ниже. Еще ниже. Вот так. Грязнокровка покорно встает перед ним на колени и вдруг начинает хватать себя за шею, судорожно открывая рот, будто галстук ее душит. Драко в испуге вскочил. И проснулся

***

Гермиона задыхалась. Она схватилась рукой за горло и нащупала там атласную ткань. Гладкая петля душила ее, затягиваясь все туже, а Гермиона никак не могла сорвать ее с шеи. Она начала паниковать, царапать ногтями горло, пытаясь сорвать скользкую удавку. Воздуха становилось все меньше, она паниковала и хрипела. В глазах мелькнуло что-то зеленое с серебром, и она распахнула глаза. В диком испуге она ощупывала свое горло. Кожу саднило, и девушка поняла, что во сне всерьез себя поцарапала. В комнате уже вовсю хозяйничало яркое летнее солнце. Гермиона еще некоторое время посидела на кровати, приходя в себя после ночного кошмара, затем встала, подошла к зеркалу и оценила ущерб. Ничего себе. Шея была сплошь покрыта ссадинами и царапинами. Надо же такому присниться. Хотя, учитывая, сколько всего с ней произошло за последнюю неделю, такие сны неудивительны. Гермиона взяла волшебную палочку и, направив на шею, негромко проговорила заживляющее заклинание. В чем дело? Она посмотрела на шею, царапины остались на месте. Потрогала рукой, кожу обожгло от прикосновения. Посмотрела на палочку. Это совершенно точно была ее волшебная палочка, а не фальшивка из магазина Джорджа Уизли. Последний раз заклинания у Гермионы не получались, когда… Да никогда! Она прочистила горло, сосредоточилась и, снова приставив палочку к исцарапанной коже, громко и четко произнесла: — Эпискеи. Ничего. Может, это какие-то чары? — Фините Инкантатем! Никакой реакции. Царапины и ссадины и не собирались покидать ее шею. Гермиона вдруг похолодела. Еще раз посмотрела в зеркало и увидела, как ее лицо затопил ужас от пришедшей догадки. Нет, нет, пожалуйста, только не это. Все, что угодно, только не это. Хотя все, что угодно, с ней уже произошло. Она указала палочкой на кровать: — Акцио, подушка. Ничего. — Вингардиум левиоса! Ноль реакции. Девушка схватила со столика под зеркалом какую-то вазочку, направила на нее палочку и уже без всякой надежды прошептала: — Агуаменти. Сосуд остался пустым. Гермиона преувеличенно осторожно вернула стеклянную безделушку на столик и снова посмотрела на свое отражение. — Я лишилась магии.