Altera vita

Да. Лучше поклониться данности С убогими ее мерилами, Которые потом до крайности Послужат для тебя перилами (хотя и не особо чистыми), Удерживающими в равновесии Твои хромающие истины На этой выщербленной лестнице И. Бродский Одиночество

Это было худшее воскресенье в жизни Гермионы Грейнджер. Она никому не сказала, что потеряла возможность колдовать. Она знала, что после сильных потрясений такое случается с ведьмами и колдунами. Иногда магия возвращается. Иногда — нет. Гермиона запрещала себе даже думать о втором варианте. Она справится. Обязательно. Вернет свою магию и наладит жизнь. Твердо решила не пускать отчаяние на порог, помня, чем это закончилось в прошлый раз. Ох, если бы не Малфой… Она быстро приняла душ (у нее была отдельная ванная, спасибо Поттерам), а когда вышла, поняла, что ей не в чем спуститься вниз. Вчерашние джинсы и футболка никак не годились, во-первых, потому что футболка открывала шею, которую показывать было нельзя. А, во-вторых, она насквозь пропахла Драко Малфоем. Она так и стояла в полотенце, но вместо того, чтобы думать, где взять одежду или как залечить кожу, она прижала футболку к лицу и погрузилась в его запах. Который помнила наизусть. Мерлин, это неправильно, невозможно, что же это такое, а? Гермионе казалось, что не только футболка, но она вся изнутри пропиталась этим запахом — терпким, свежим, горьковатым, со следами сигаретного дыма. Что-то хвойное? Нет, скорее древесное. Да, и еще ей слышался запах холодного дождя. Как если бы нагретое на солнце дерево омыло ледяной дождевой водой. Потрясающий запах. Она прикрыла глаза и позволила себе прикоснуться к воспоминаниям. Вот он сминает ее губы, вжимаясь в нее изо все сил так, что она чувствует его возбуждение и от этого зажигается все сильнее. По коже пробежал озноб. Стук в дверь. Ну конечно, Поттеры не допустят даже мыслей о Малфое. Только если это не мысли о его полном и окончательном истреблении. — Гермиона, — у Джинни был такой виноватый вид, что Гермиона почти ее простила. — Тут к тебе кое-кто пришел. Но я сказала, что сначала ты должна позавтракать. Итак, начинается. Значит, первым сегодня идет Рон. Замечательно. Гермионе было, что ему сказать. Но для начала: — Джинни, ты не могла бы кое-то для меня сделать? — Ну, конечно, моя дорогая, — с готовностью воскликнула та. Она была готова отдать Гермионе свою волшебную палочку. Кстати, неплохая идея. Может, дело действительно в палочке? — У тебя есть экстракт бадьяна? — Дорогая, я же замужем за самым крутым мракоборцем всех времен, — смеясь, сказала девушка. — У меня непереводимый запас этого добра. А тебе зачем? Джинни подошла ближе, откинула волосы Гермионы с шеи и завопила: — Это он, да? Этот ублюдок Малфой. Я знала, что Гарри что-то не договаривает. Гермиона глубоко вздохнула. Мерилин, дай мне немного сил. Пожалуйста. Ты так много забрал, так дай сил это пережить. Она мягко убрала руки девушки со своей шеи и, стараясь быть убедительной, сказала: — Успокойся, пожалуйста. Мне приснился кошмар, приснилось, что я задыхаюсь. Вот я сама себя и расцарапала. Принеси мне, пожалуйста, бадьян и что-нибудь надеть. — Дорогая моя, это у тебя от потрясений, — сочувственно проговорила Джинни, готовность спасать, помогать и беречь победили в ней любопытство. — Я сейчас все тебе принесу. Погоди, а почему ты не… — Джинни, ради Годрика, принеси мне бадьян! — рявкнула Гермиона, и подруга (или она ею больше не была?), наконец, умчалась из комнаты. А Гермиона в растерянности смотрела на себя в зеркало, не зная даже, как высушить волосы. Как она будет обходиться без магии? Как скроет это ото всех? И как скоро ее способности к ней вернутся? Через 10 минут шея была залечена, мокрые волосы стянуты в узел на затылке, Гермиона полностью одета и готова пережить этот день. Она спустилась на первый этаж, где в столовой над нетронутыми тарелками яичницы с беконом сидели угрюмые и молчаливые Гарри и Рон. У последнего была разбита губа, он прижимал к ней мокрое полотенце, а Гарри прятал правую руку на коленях под столом. Так-так, значит, Джинни поведала мужу об увлекательных приключениях его лучшего друга. Ну, и поделом. Она и сама бы с удовольствием врезала по виноватому длинному носу. Но раз Гарри сделал все за нее, тем лучше. — Доброе утро, — нарочито бодро сказала она. — Рон, ты один, без Лаванды? — Мне надо… — Гарри не стал придумывать, куда ему там было надо, вскочил со стула и спешно ретировался, прихватив жену. Гермиона спокойно села за стол, налила себе кофе, сделала пару глотков, откусила тост, отпила еще кофе и, наконец, спросила: — Как дела, Рон? Рон молчал. Что ж, можно и помолчать. Гермиона принялась рассматривать гостиную. Она любила этот дом и чувствовала себя здесь гораздо уютнее, чем у них с Роном. Возможно, дело было в том, что Джинни куда лучше нее справлялась с домашним хозяйством. В доме Рона и Гермионы никогда не было таких завтраков. Здесь был и зажаристый бекон, и горка золотистых тостов, к ним — джем, масло, варенье, еще огромное блюдо с яичницей, сосиски и сосисочки, печенья и печеньица… Как это Гарри еще проходит в двери? Миссис Уизли могла бы гордиться дочерью. Несмотря на все напряжение, царившее в доме, здесь было уютно и как-то по-домашнему нарядно. Когда это Джинни все успевает? У нее был плотный график тренировок и игр, но, тем не менее, она успевала ухаживать за мужем и вести дом. У Гермионы на завтрак был кофе. Иногда. В удачный день. Поначалу она пыталась готовить, но после того, как приглашенная к ужину свекровь попробовала ее стряпню, еду каждый день стали приносить совы семьи Уизли. Девушке бывало ужасно стыдно, но у нее не часто было время об этом задумываться. Она много работала, работу свою любила и не считала нужным отвлекаться от важных министерских дел для того, чтобы научиться запекать утку или готовить рождественское печенье по фирменному рецепту Уизли. Рон добродушно подшучивал над ней, уплетал пироги и рагу авторства миссис Уизли и вроде бы ни на что не жаловался. Такого уюта, как у Поттеров, у них тоже отродясь не водилось. Все эти салфеточки, пледики, вазочки, коврики нравились Гермионе только в чужих домах. На это можно было посмотреть раз в неделю и спокойно возвращаться к себе домой, где единственным интерьерным украшением были книги. Книги на полу, на столах, в углах, на диване и кровати — везде. Гермиона только сейчас задумалась, что Рону, наверное, очень не хватало этого уюта и обжитости. Впрочем, как оказалось, в основном ему не хватало Лаванды. И вообще — он прекрасно знал, на ком женился. Гермиона никогда не проявляла особых кулинарных и хозяйственных навыков. Чего стоят только горелые грибы и прогорклая рыба, которыми они питались во время своих скитаний в поисках крестражей. Тогда он тоже ее предал. Опять накатила злость. Рон все молчал, глаз от тарелки не поднимал и вроде бы чего-то ждал. — Знаешь, Рон. Когда ты бросил нас с Гарри там одних, я думала, что никогда тебя не прощу. Это ведь предательство. Но потом ты вернулся, спас Гарри, добыл меч, уничтожил медальон… Потом битва, победа, потери — это сплотило нас. Я искренне простила тебя, попыталась понять… — Ты никогда не пыталась меня понять, Гермиона, — Рон поднял голову и с вызовом на нее посмотрел. Очевидно, решил, что лучшая защита — нападение. Так. Открылись шлюзы. Она знала, что сейчас услышит то, что так давно давило и мучило ее мужа. То, что мешало им стать счастливой парой, такой как Поттеры. — Я всегда боялся, что не соответствую тебе. Что я не достоин. Как же, лучшая ведьма своего поколения, героиня войны, старший помощник министра магии — блестящая Гермиона Грейнджер. Ты вечно все контролируешь: Рон, сделай то, сделай это. Так будет лучше, а вот так получится дерьмо… Гермиона тут же взвилась: — Так значит, Рон? Валишь все на меня? Ну, уж нет, так не пойдет, мой дорогой. Думаешь, я не устала все решать сама? Думаешь, это так просто? Ты никогда не принимаешь решений, только ждешь, что я или Гарри укажем тебе правильный путь! Ты сам в себя не веришь, и никогда не верил. Из-за этого всю жизнь завидуешь Гарри. И не смотри так! Да, завидуешь его славе, успеху, популярности. Забыл, как не верил ему на Турнире Трех Волшебников? Это только твои комплексы, Рон! И ты не смеешь винить в этом других. И тем более не смеешь оправдывать этим свое очередное предательство. Катись к Лаванде Браун, мой дорогой муженек. Эта дура будет заглядывать тебе в рот и откармливать пирожками собственного производства. Потому что в силу врожденного идиотизма на большее она не способна. Как, собственно, и ты. Рон вскочил, было, со стула, но так и остался молча стоять, сутулый, несчастный. Его атака захлебнулась, не успев развернуться. Он сипло проговорил: — Гермиона, — и замолчал. Что он мог сказать? Что она права? От первого до последнего слова права? А жена, теперь уже, наверняка, бывшая, подошла к нему вплотную и, брезгливо сузив глаза, проговорила: — Ты. Слабак. Рон. Уизли. Рон покрылся неровными бордовыми пятнами, открыл было рот, но она уже вышла из гостиной. Совершенно уничтоженный, он, ни с кем не прощаясь, покинул дом и аппарировал. А Гермиона поднялась в спальню, которую занимала, взяла свою палочку и уселась на кровать. Она вертела бесполезную деревяшку в руках и боролась с подступающим отчаянием. Как же такое могло случиться — потерять все за считанные дни? Ох, Рон. Ее друг, ее муж. Бывший. Бывший друг и бывший муж. Глаза предательски защипало. Нет. Она не будет плакать. Она сильная, сильнее всего этого. Дверь тихо приоткрылась, и на пороге появилось еще одно виноватое веснушчатое лицо. — Рон ушел, — сказала Джинни, — можно я присяду? Гермиона промолчала. — Послушай, Гермиона, — она присела на краешек кровати. — Я правда толком ничего не знала. Я видела их вместе как-то случайно в Трех метлах. Лаванда плакала, Рон утешал ее, но, когда они увидели меня, она сразу ушла. Я пыталась спрашивать у Рона, но он ничего не сказал. Только просил ничего тебе не говорить, умолял, говорил, что все решит, что просто запутался. Пойми, он мой брат. — А я кто? Одноклассница твоего мужа, которую ты видела пару раз в жизни? Джинни, мы знакомы сто лет, я люблю тебя, как родную сестру. Как ты могла промолчать? Ты должна, обязана была все мне рассказать. Как давно ты их видела? — Давно, Гермиона, — вина затопила красивое лицо Джиини, она была такой несчастной, что на нее просто невозможно было злиться. — Пару месяцев назад. — Пару месяцев? Джинни, пару месяцев?! Мерлин, ты просто… Тут Джинни вскочила, зажала ладонью рот и ринулась в ванную. Оттуда донеслись недвусмысленные звуки. Девушка вышла бледная, из-за рыжих волос она казалась совсем зеленой. Гермиона тут же все поняла: — Джинни, ты что — ты беременна? — Ну да, — с веселой досадой ответила та. — Уже пять недель. Я узнала в тот день, когда ты узнала про Рона. Прости, что сразу не сказала, как-то было не до этого. И она обезоруживающе улыбнулась. Бедная Джинни. В ней боролось столько чувств. Радость от того, что она будет матерью, чувство вины перед подругой, досада за непутевого братца. Гермиона при всем желании не могла больше на нее сердиться. Девушки порывисто обнялись. И с души каждой упал камень. — Знаешь, первым, о чем я подумала, когда узнала, было: Мерлин, как же квиддич? — и Джинни счастливо расхохоталась. — Ты же не продолжаешь играть? — настороженно спросила Гермиона, очень хорошо зная нрав миссис Поттер. — Нет, я не играю, — грустно сказала та. И добавила: — Потому что Гарри, когда узнал, запер мою метлу в чулане. Они еще долго болтали, Гермионе не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Это было светлым пятнышком среди беспросветной тоски, которая одолевала ее. Джинни с ее светящимися глазами, волнением, радостью, словно феникс, залечивала ее раны, давала надежду на то, что все будет хорошо. Так или иначе. За одну эту надежду Гермиона готова была простить ей все на свете. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. В конце концов, Джинни сказала: — Дорогая, мы с Гарри сегодня обедаем у моих родителей. Они еще не знают. Соберется вся семья — ну, ты знаешь, воскресный обед у Уизли и все такое. — Да, я помню. Ты знаешь, наверное, я не пойду, — и девушки невесело улыбнулись. Джинни встала с кровати и потянула Гермиону за руку. — Идем, поздравишь будущего отца. Спустившись в гостиную, они застали там Гарри, сидящего на диване с книгой. Книга была перевернута вверх ногами. — Интересно? — поинтересовалась Гермиона. Гарри несмело ей улыбнулся. — Я не убила твою жену, не переживай так. Она вполне жива и здорова. Кто же поднимет руку на будущую мать? Гарри буквально расцвел в улыбке. Ему было стыдно за свою радость перед Гермионой. Но он больше не мог сдерживаться. Он вскочил с дивана и сжал Гермиону так, что она услышала треск собственных ребер. — Ты уже знаешь, да? — сказал он, когда девушка высвободилась из железобетонной хватки. — Я, когда узнал, чуть с ума не сошел. Это так странно, да? — Почему странно? — улыбнулась Гермиона, — Вы муж и жена, от этого бывают дети. Ты не знал? Гарри Поттер, герой, победитель, гроза темных магов и прочей нечисти, покраснел до ушей и стал похож на себя — четверокурсника. — Нет, я знал, конечно. Но, просто, она была такая мелкая и смешная, помнишь? А теперь она родит мне сына. Или дочь. Но лучше, конечно, сына. Гермиона закатила глаза. — Гарри, не начинай. Все дети чудесны. — Да, конечно. Но лучше сына. Гермиона засмеялась, душа ее наполнялась каким-то тихим светом. Все обязательно будет хорошо. Она выживет, вернет свою магию, а Джинни родит Гарри сына или дочь. Но лучше сына. — Гарри, у меня просьба. Ты не знаешь, где сейчас может быть Рон? — Ты что, решила с ним помириться? — обалдел друг. — Нет, конечно. Да он и не жаждет этого, по-моему. Пытался свалить все на меня, мол, это я его задавила. С Гарри мигом слетело все безмятежное веселье. Он сжал кулаки и сквозь зубы проговорил: — Джинни рассказала мне вчера, когда ты ушла спать. Я хотел мчаться к нему, думал — убью. Как он мог? Гермиона, я ничего не знал, клянусь тебе. А Джинни — она побоялась рассказывать тебе, убеждала себя, что все неправильно поняла. В общем, не злись на нее. Она очень тебя любит, правда. Гарри был не мастак говорить. В нем было столько всего, что он хотел сказать лучшей подруге, своей верной соратнице, почти сестре, но он не знал слов. Тех, которые опишут яростную досаду за Рона, сочувствие к Гермионе, стыдливую радость за их с Джинни скорое родительство, растерянность от того, что его лучшие друзья больше не вместе, да и друзьями вряд ли останутся. Он только сжимал и разжимал кулаки, а Гермиона и так все поняла без слов. И сказала: — Спасибо тебе, Гарри. За то, что ты есть. Такой. Гарри улыбнулся, и в этой улыбке было обещание быть на ее стороне, защищать от всего на свете, стоять насмерть за нее и их дружбу. Пожалуй, пока на свете есть Гарри и Джинни Поттер и их крошечный не родившийся еще ребенок, Гермионе было для чего жить. Они резко обернулись, услышав странный писк. Джинни стояла в дверях гостиной и сдавленно рыдала. Гарри кинулся утешать жену, потом они еще долго все обнимались и смеялись, но у Гермионы оставалось еще одно важное дело. Пора было к нему приступать. Она попросила друга найти Рона и задержать его как-нибудь на час-другой, пока она соберет свои вещи из их дома. Тот без колебаний согласился. — И не бей его больше, ладно? Ему и так не сладко. — Знаешь, я восхищаюсь тобой, Гермиона. Ты жалеешь его. Твое милосердие способно горы свернуть. Ты жалеешь всех, кроме себя самой. Она подумала, что попыталась недавно себя пожалеть. Все чуть не закончилось очень плохо. Но об этом они с Гарри поговорят когда-нибудь потом. Может быть. Они договорились, что Гарри прямо сейчас отправится за Роном, он наверняка или дома или в Трех метлах, и у Гермионы будет время, чтобы съехать. Уже вечером воскресенья, укладываясь спать в своей комнате в доме родителей, Гермиона поняла, что, съезжая от Рона, она не почувствовала ровным счетом ничего. Самым ярким ее впечатлением была поездка на магловском метро и автобусе, ибо аппарировать она не смогла. Пришлось наплести Джинни что-то несусветное про желание прогуляться одной и тащиться пешком до ближайшей деревни, там ждать автобус до Лондона, потом на метро ехать в другой конец города, опять автобус и вот, наконец, небольшая деревушка, где под маглоотталкивающими чарами скрывался небольшой домик, где они с Роном прожили без малого три года. Засыпая, она не думала о Роне, о потере магии, о Гарри и Джинни. В голове звучал мягкий, чуть хриплый голос: «You're like a bottomless pit, completely flawless»*