Altera vita

E non esiste il buio e la solitudine Non ha alcun potere da quando luce c’e*

— Какое вино предпочтете? — Элио Альтаре Бароло Арборина. Восемьдесят шестого, — заказал Малфой, даже не заглянув в винную карту. — О, молодой синьор — знаток? — шарообразный сомелье пришел в неописуемый восторг. — Прекрасный, просто прекрасный выбор. — Надеюсь, не переохладите? — сварливо поинтересовался Малфой. Гермионе стало за него стыдно. — О, молодой синьор все, все знает, — лукаво закудахтал сомелье, погрозив Малфою толстым пальцем. — Не беспокойтесь, подам сию минуту и в лучшем виде. Он почтительно отплыл, а ее спутник ворчливо сказал: — Новенький, наверное. Гермиона не сдержалась: — Обязательно так себя вести? — Я просто заказал вино, Грейнджер, — Малфой поднес к губам сигарету, и тотчас около него материализовался официант с зажигалкой. Они тут что, все колдуны? Иначе как объяснить их мгновенные перемещения по залу? Небольшой итальянский ресторанчик, куда Малфой ее привез, был скромным, даже неприметным. Никакой кричащей роскоши, позолоченных канделябров, бархатных штор, мрамора, пузатых ангелочков и лепных потолков. Все было очень просто — деревянная мебель, на столах — оплывшие свечи и плетеные корзинки со свежим хлебом, приглушенный свет. На стенах — черно-белые семейные снимки. Никаких тебе золотых тарелок и спесивых официантов в ливреях. Но во всей этой простоте неуловимо чувствовался высший класс. Как в магловской одежде Малфоя. Когда она спросила, куда они едут, он ответил, что раз уж она так любит пиццу, то ужин непременно будет итальянским. Он вел машину и неторопливо говорил. Именно неторопливо, а не нарочито растянуто и манерно. — Я знаю один отличный ресторанчик. Тебе обязательно понравится. Его держит старый итальянский мафиози. Сейчас он отошел от дел, поселился в Лондоне и готовит самую вкусную на свете пасту. Пить будем Бароло. Это итальянское красное сухое вино из винограда сорта Неббиоло, который растет в Пьемонте, на севере Италии. Да, тальятелле болоньезе и Бароло, — провозгласил Малфой. Гермиона и половины не поняла из того, что он сказал. Ей было тяжело находиться с ним в таком сжатом пространстве. Его здесь было слишком много. От его запаха, из-за которого она плохо спала по ночам, кружилась голова, а низ живота наливался тяжелой истомой. Она старалась дышать не слишком глубоко. И еще. Ей до боли хотелось прикоснуться к нему. Она сцепила руки в замок. — А как называется этот ресторан? — спросила Гермиона. Просто чтобы спросить. — Altera vita, — усмехнувшись, ответил Малфой, держа руль одной рукой и лихо входя в поворот. Огромный автомобиль подчинялся ему беспрекословно. Поразительно, но за рулем он смотрелся очень органично. И все так же самодовольно. Гермиона закатила глаза. Пижон. — Altera vita, — она словно пробовала эти слова на вкус. — Это по-латински? Вторая жизнь? — Да. Очень символично, не правда ли, Грейнджер? — снова усмешка. Правда. У Гермионы действительно было ощущение, что она выпала в какую-то параллельную реальность. Она едет по вечернему Лондону в итальянский ресторан пробовать пасту от бывшего босса мафии и запивать ее каким-то особенным вином из особенного винограда. В компании Драко Малфоя. В его машине. После всего, что произошло с ней, с ними за эти дни, она должна бы уже перестать удивляться. Но не перестала. Почти всю дорогу они молчали. Каждый о своем. Весь путь занял минут пятнадцать, но Гермионе они показались одной огромной бесконечностью. Наконец, они прибыли на место, и она почти не удивилась, когда Малфой открыл ей дверь и помог выбраться из машины. Только перестала дышать на несколько секунд, пока он не выпустил ее руку. В ресторане их встречал хозяин — моложавый старик в фартуке поверх белого льняного костюма. Он говорил с чудовищным итальянским акцентом. Бывший мафиози минут пять обнимался с Малфоем, приговаривая: — Том, mio caro amico, как давно ты не навещал старика. Cattivo ragazzo. Я так скучал, так скучал. Уважишь сегодня старого друга? La tua chitarra ждет тебя. Тут он увидел Гермиону, пришел в совершенный восторг и залопотал по-итальянски. Она ничего не смогла разобрать, и тот попытался пояснить: — Синьорина, впервые, bene, grande! — он поднес ко рту сложенные пальцы и смачно поцеловал. — Bella ragazza! Поздравляю, Том, она прекрасна. Представь же меня. — Синьор Лука Буджардини. Синьорина Гермиона Грейнджер. Бывший мафиози взял Гермиону за обе руки и сделал с ней несколько шагов, словно танцуя. Потом растроганно поведал: — Том, ragazzo mio, первый раз привел сюда синьорину. Всегда один. Sempre solo. Когда старик, наконец, ушел готовить свою знаменитую пасту, а они устроились за столиком, Гермиона спросила: — Значит, впервые не один? Не много ли чести грязнокровке? И, кстати, я синьора, а не синьорина. — Пощади старика. Ему не обязательно знать подробности твоей запутанной личной жизни, — ухмыльнулся ее спутник. — Грейнджер, ты можешь просто расслабиться? Ненадолго? — Нет, Малфой. Я не могу расслабиться. Хотя бы потому, что не знаю, с кем ужинаю. Может, расскажешь, с каких это пор тебя зовут Том? — Расскажу. Для этого мы сюда и пришли. Когда принесли вино, он поднял свой бокал и произнес тост: — За вторую жизнь, Грейнджер. За Altera vita, — и его бокал мелодично столкнулся с ее. Вино было чудесным. Гермиона никогда не пробовала ничего подобного. Они некоторое время говорили только о вине. То есть, говорил, конечно, Малфой, а Гермиона завороженно слушала. Он рассказывал об Италии, о виноградниках и винодельнях, в которых побывал, о сортах вин и тонкостях винодельческого искусства. Когда она допила первый бокал, принесли пасту. И разговор пришлось перенести еще на какое-то время. Гермиона в жизни не ела ничего вкуснее. Малфой смотрел на нее и чему-то улыбался. — Не забывай про вино. Оно разбавит остроту и пряность соуса. Попробуй. Когда паста была съедена, официант в третий раз наполнил бокалы. То ли от вина, то ли от того, что она сбежала от всех своих несчастий, но впервые за последнее время она чувствовала себя живой. И она была благодарна за это Малфою. Будь он хоть самим чертом. — Спасибо тебе, — просто сказала она. Он не стал уточнять, за что. Приложил к губам салфетку и поднялся. Сказал: — Подожди немного. Она кивнула и огляделась. Занято было всего пять столиков, включая их. Столы стояли полукругом, в центре которого была небольшая площадка, наверное, для танцев. Сейчас там одиноко стоял высокий стул, на который уселся никто иной, как Драко Малфой. В руках он держал гитару. — Вы позволите, bella signorina? Гермиона оторвала взгляд от импровизированной сцены. Перед ней, держась за спинку стула, стоял синьор Буджардини. — Да-да, конечно, — улыбнулась она. — Синьорине понравился ужин? — Ничего вкуснее не ела, — и она рассыпалась в благодарностях. — Вы знаете, mio cara, это наш семейный рецепт. Mia nonna, моя бабушка, придумала его, когда… А, впрочем, я расскажу в другой раз. Я так люблю, когда он играет. Гермиона перевела взгляд на Малфоя, он улыбнулся ей и заиграл. Без слов. Только музыка. Щемящая, пронзительная, заставляющая то сжиматься от волнения, то блаженно расслабляться. Он играл виртуозно. С силой бил по струнам, и ее кровь бежала быстрее. Мягко их перебирал, словно извиняясь перед инструментом, и на душе ее становилось теплее. Гермиона почти не дышала. Она тонула в его музыке. Ее словно уносило течением от реальной жизни. Той жизни, где они — враги. Она пыталась сопротивляться. Цепляясь за свои воспоминания о нем. Те, в которых он трус и подлец. Малодушный ненавистник грязнокровок. Но настоящее оказалось сильнее прошлого. И это настоящее было чудесно. Он был чудесным. Плевать на то, что она сегодня узнает, и будет ли это правдой. Плевать, что будет, когда закончится этот волшебный вечер. Даже если у них есть только эти несколько минут. Она готова была заплатить за них очень дорого. Когда он закончил, послышались аплодисменты. А старик Буджардини утирал слезы огромным пестрым платком. Гермиона и забыла, что здесь еще кто-то есть. Буджардини взял ее за руки и с чувством произнес: — Non spezzargli il cuore, — приложился губами к ее руке и поднялся. Старик подошел к Малфою, и они говорили о чем-то несколько минут. А Гермиона приходила в себя и ломала голову над словами Буджардини. Итальянского она не знала, а словарь, вот незадача, не прихватила. Когда Малфой вернулся к их столику и занял свое место, она подняла бокал: — Ты потрясающе играешь. Невероятно. Я… У меня просто нет слов. Но есть тост, — она неуверенно улыбнулась. — Никогда не думала, что скажу это, но я поднимаю бокал за тебя, Малфой. Я не знаю, кто ты, не знаю, что тебе нужно, ты совсем меня запутал. Но я благодарна тебе. За тебя — вот такого. Они смотрели друг на друга, так и не донеся бокалы до губ. И молчали. Слишком откровенно. Слишком смело. Слишком невозможно. Они оба это поняли и синхронно осушили бокалы. Он нашел взглядом официанта. Тот мгновенно оказался возле их столика. — Молодой синьор желает еще вина? — Малфой кивнул. И добавил, тяжело глядя на нее: — Синьор желает. Гермиона покраснела. — Ты не знаешь, как переводится «non spezzargli il cuore»? — старательно выговорила она, меняя тему с грацией слона. — Знаю. «Не разбивай ему сердце». А что? — Буджардини сказал мне это, когда ты играл, — призналась она. — Ты говоришь по-итальянски? — Не слишком хорошо, но достаточно, чтобы перевести фамилию моего старшего друга. «Буджардини» переводится, как «маленький лжец». Гермиона засмеялась, а он пробормотал: — Чертов старик. Малфой закурил, отмахнувшись от спешащего с зажигалкой официанта, и, пристально глядя на нее, сказал: — Пора приступать к выполнению условий нашей сделки, не так ли, Грейнджер? Дамы вперед. Вот так, запросто, за бокалом вина, поведать ему о своей жизни? О том, что ей пришлось пережить? О том, что болело и саднило, не умещалось в груди? Она посмотрела в глаза, в полумраке казавшиеся совсем темными. А почему бы и нет? И Гермиона стала рассказывать. Она говорила и говорила, уже не в силах остановиться. О тугой пелене, которой ее накрыло после гибели родителей, о том, что почти ничего тогда не чувствовала и толком не помнит тех дней. О том, как узнала о предательстве Рона. Как растекалась, расползалась, не в силах собрать лишенное позвоночника тело. О равнодушном облегчении, которое испытала, забрав вещи из их с Роном дома. И даже о том, что лишилась магии. Тем более, он и так узнал об этом. Сказала, что до сих пор не заглядывала в книги, потому что боялась узнать, что магию вернуть невозможно. Что чувствовала себя слабой, беспомощной, хрупкой, не способной защитить себя. Не способной ни на что. Призналась, что, кроме них двоих, никто не знает о том, что она не может колдовать. Малфой молча слушал. Отпивал вино. Закуривал очередную сигарету. Ничего не уточнял, ни о чем не спрашивал. Конечно, она не сказала ему о просьбе Гарри. Об убийствах. О подозрениях. Когда она замолчала, он после паузы задумчиво произнес: — Ты знаешь, я тебе завидую. Всегда завидовал таким, как ты. Ты сильная. Честная. И у тебя есть друзья. Имея такие козыри, можно многое пережить. Гермиона оторопела. Означало ли это, что он расписывается в собственной слабости? И в том, что у него самого друзей нет? — Да, ты все правильно поняла. Успокойся, Грейнджер, я не использую легилименцию, у меня и палочки с собой нет. Все твои мысли можно прочитать на твоем красивом личике, — и он отсалютовал ей бокалом. Гермиона не знала, что поразило ее больше — что он назвал ее красивой или что у него при себе не было палочки. — Грейнджер, перестань так смотреть. Конечно, я считаю тебя красивой. Я, знаешь ли, не целую девушек, которые мне не нравятся. В груди у нее потеплело. Она тут же отчитала себя за это тепло. Это было так по-девичьи, так наивно. Ну и пусть будет наивно. Это же Altera vita, здесь можно все. — Скажешь что-нибудь? — спросила она. — Если хочешь. Она кивнула. — Я не знаю, что ты чувствовала, когда потеряла родителей. Со мной такого не случалось, и сказать я могу только одно. Глядя на своего дорогого папочку, я частенько думаю, что лучше уж не иметь никакого отца, чем такого, как Люциус Малфой. Что до рыжего полудурка… Прости, конечно, Уизли. Так вот, вы бы все равно рано или поздно расстались. Он тебя не стоит. И, что еще хуже, знает об этом. Так что благодари Мерлина, что все произошло сейчас, до того, как ты нарожала стаю рыжих ребятишек. Магию ты обязательно вернешь. И я тебе помогу. Обещаю. Гермиона разозлилась. Она добрых полчаса изливала ему душу, рассказала все, что мучило ее, делясь самым сокровенным. А он будто утешает ребенка, у которого забрали конфету. Как он все разложил по полочкам. А как же быть с болью, которая вцепилась в сердце мертвой хваткой и не отпускает? С отчаянием, которое накатывает, когда меньше всего ждешь? С тоской, от которой не можешь уснуть ночью и не хочешь просыпаться утром? И что он там сказал — поможет с магией? Интересно, как? Малфой в который раз ответил на ее незаданные вопросы: — Это пройдет, Грейнджер. Обязательно. Время беспощадно. Оно стирает все, даже если мы этого не хотим. А с магией я, правда, помогу, даже не сомневайся. Она молчала. Чувствовала себя так, словно обнаженная стоит под ярким светом, а он рассматривает ее, прячась в тени. Пора ему оттуда выходить. — Твоя очередь, Малфой. — Справедливо, — кивнул он, снова закурил и начал: — Видишь ли, Грейнджер, я всегда был трусом. Гермиона опешила. Только смотрела на него, не веря своим ушам. — Меня так воспитали. Не то, чтобы я винил свою семью в том, что вырос подлецом, но папенька определенно внес в это существенный вклад. Впервые я засомневался в том, что живу правильно, когда Темный Лорд посвятил меня, когда я получил метку. Это было отвратительно, Грейнджер. Меня заклеймили, как животное, обязанное верно служить хозяину. Мать сходила с ума от отчаяния, когда узнала, что именно Лорд поручил мне. Шестой курс стал для меня сущим адом. Я готовил убийство старика Дамблдора, хотя с гораздо большим удовольствием сдох бы сам. Я ненавидел Темного Лорда, ненавидел своего отца, который искренне считал, что мне оказана великая честь. Ненавидел Дамблдора, Поттера, тебя, весь ваш клуб благородных героев. Но больше всего я ненавидел себя. Я был себе противен, омерзителен… Он замолчал. Надолго. Гермиона не считала время. Оно не имело никакого значения. Они молчали, не глядя друг на друга. Тишина связывала их цепкими нитями, венчая своими секретами. Наконец он снова заговорил. — А на каникулах тетушка Беллатриса обучала меня премудростям черной магии. Кое-что заставляя испробовать на себе. Готовя любимого племянника к тернистому пути Пожирателя смерти. Так что я вполне понимаю, что ты чувствовала тогда в Мэноре. Круциатус у дражайшей тети что надо. Эй, Грейнджер, если вздумаешь реветь, я больше ничего рассказывать не стану. Так-то лучше. Выпей еще вина. Умница. Так вот. В тот год я понял, что служить Темному Лорду — это не просто щеголять в черном плаще и дурацкой маске. Нужно убивать. Просто потому что приказал хозяин. Потому что он так решил. Я не хотел убивать. Я вообще не хотел во всем этом участвовать. Но выбора у меня не было, — он горько покачал головой. — Там, в башне, когда Дамблдор предложил мне помощь, во мне что-то изменилось. Я понял это гораздо позже, но произошло все именно тогда. Мудрый старик знал, что делает. После войны у меня не было времени задумываться о том, как жить дальше. Мы долго были в бегах, потом нас нашли, отца упекли в Азкабан, потом выпустили, спасибо душке Поттеру. Ой, Грейнджер, не делай такое лицо. Поттер ничем не лучше меня. Самовлюбленный говнюк. Просто он играл за правильную сторону. Ну да Мерлин с ним. Когда отца выпустили, я был уверен, что теперь все наладится. Но не тут-то было. Мистер Малфой слетел с катушек. В прямом смысле. Ему кажется, что Темный Лорд жив, а он, Люциус — по-прежнему его правая рука. Впрочем, это другая история, может, как-нибудь расскажу. Малфой взял бокал и залпом осушил. Закурил. На Гермиону он не смотрел. А она чувствовала, что ее мир за эти несколько минут вдребезги разбился, рассыпался, и теперь переливался яркими гранями мелких осколков, отражаясь в глазах. До слез. До боли в горле. Она заставила себя сделать глоток вина. В груди тонко и жалобно заныло. — Грейнджер, — наконец, он посмотрел на нее. — Не вздумай меня жалеть, ладно? Я не знаю, зачем и почему рассказываю тебе все это. Но если я поймаю еще хоть один такой взгляд, я отвезу тебя домой. И на этом все. Договорились? Гермиона кивнула. Проговорила: — Это не жалость. Это восхищение. Высшая сила — признание собственной слабости, Малфой. Я не думала, что ты способен на нечто подобное. — Черт, Грейнджер, я просто не верю, что ты говоришь это, — в его голосе было странное отчаянное веселье. Как у проигравшегося игрока, который поставил на кон все, что у него есть, и теперь идет ва-банк. Она уже давно перестала анализировать то, что происходило с ними. В конце концов, они волшебники. А с волшебниками всякое случается. Она видела чудеса почище кающегося Малфоя. Вспомнить хотя бы историю профессора Снейпа. Ни одной встречи с Поттерами не прошло без того, чтобы они не подняли бокалы за невероятное мужество этого человека. После этого Гермиона и Джинни всегда долго ревели, проклиная себя за несправедливость к Снейпу. А однажды Гарри даже пообещал назвать сына в его честь. Правда, они перед этим уговорили пару бутылок огневиски. Но Гермиона была уверена, что Гарри слово сдержит. И вот сейчас перед ней другой слизеринец. И снова все не так просто, как казалось. Но, в отличие от Снейпа, у Малфоя еще есть шанс все изменить. И он, похоже, решил этим шансом воспользоваться. — Продолжай, пожалуйста. — Когда стало ясно, что от состояния нашей семьи почти ничего не осталось, я открыл свое дело. И несколько лет работал, как проклятый. Так что возможности подумать о том, как и зачем я живу, у меня снова не было. Дело быстро пошло на лад, я стал зарабатывать свои личные деньги. Как-то неожиданно много денег. И это сбило меня с толку, уничтожило то, что тогда в башне Дамблдор почти вытащил из меня. Я выкупил дом, заложенный отцом, и втайне от него помогал маме. Министр магии стал здороваться со мной за руку, меня стали уважать, несмотря на мое прошлое, на прошлое моей семьи. И не за то, что я Малфой, не за фамилию, как когда-то отца. А за мое дело, за то, что я отличный мастер. Когда я изобрел свое первое зелье… — Ты сам изобрел зелье? — Слушай, Грейнджер, твое изумление оскорбительно. Я, конечно, не блистал благородством и героизмом, но идиотом вроде никогда не был. Гермиона вспомнила, что по зельям у Малфоя действительно всегда были высшие баллы. Но она по привычке думала, что это поблажки Снейпа любимчику. Оказывается, у него действительно талант. — Гордыня, Грейнджер. Мой главный порок. Гермиона вопросительно подняла бровь. — Я же не сказал — единственный, так что не иронизируй. Моя гордыня сыграла со мной очень злую шутку. Чуть больше года назад случилось то, что заставило меня изменить свою жизнь. Он снова замолчал. Но на этот раз совсем ненадолго. И неожиданно спросил: — Ты слышала после войны что-нибудь о Пэнси? Пэнси Паркинсон? — О Паркинсон? — Гермиона меньше всего на свете хотела сейчас говорить о школьной подружке Малфоя. — Нет, ничего. Постой, кажется, ее семья переехала заграницу. — Все верно. Ее семья переехала заграницу. Потому что их единственная дочь пыталась покончить с собой. Попытка не увенчалась успехом, она выжила. Но ее рассудок повредился. Наверное, навсегда. И человек, который в этом виноват, сидит сейчас перед тобой. Гермиона в который раз за вечер потеряла дар речи. Что он такое говорит? — Мы начали встречаться еще в школе. Курсе на четвертом, наверное. Первая любовь и все такое прочее. Однако я не всегда, как бы это сказать, был честен с Пэнс. Девчонки из Шармбатона, ну, ты понимаешь, Грейнджер… — Прекрати, Малфой, это отвратительно, — прошипела Гермиона. — Ладно, ладно, — он примирительно поднял ладони. — Просто вспомнил, как вы с Пэнс одинаково ревели после Святочного бала на лестнице около Большого зала. Она сидела на несколько ступеней выше. Я тогда еще подумал, что все девчонки похожи. Слизеринки, гриффиндорки, а ревете одинаково. Кстати, что у тебя тогда случилось? Уизли не поделил тебя с Крамом? — Малфой, пожалуйста, не будь таким… — Малфоем? — Да. Если это возможно, — Гермиона сузила глаза. — Если леди просит. Все, все, Грейнджер, — он улыбнулся ей, и вдруг вся веселость пропала, он вновь стал серьезным и продолжил. — Пэнс все мне прощала, принимала меня таким, какой я есть, я очень ценил это, был ей благодарен. Но кое-что она принять не смогла. Около года назад мама всерьез заговорила о моей помолвке с Асторией Гринграсс. Пэнс узнала об этом и закатила мне грандиозный скандал. Ставила условия, кричала, что я должен выбирать. Что она уедет, если я не объяснюсь с матерью. Мне было все равно. Все равно, Грейнджер. Ему стало трудно дышать. Томная нега вечера испарилась без следа. В голове вспыхивали образы, один за другим. Тяжелые, душные воспоминания. Вина. Она блеснула стальными когтями и медленно погрузила их в то, что осталось от его сердца. Прокалывая тонкую пленку, с хрустом проникая в тугие мышцы. Он слышал отвратительный хлюпающий звук. Это кровь сочилась и пузырилась, стекала по ребрам, подбиралась к горлу. Он чувствовал отвратительный привкус соленого металла во рту. — Я убью себя, Драко, убью! Если ты уйдешь, я что-нибудь с собой сделаю! И тебе придется с этим жить! — Уймись, Пэнс. Истерики тебе не к лицу. — Малфой. Он не слышал. Он никогда никому не рассказывал о том, что тогда произошло. И отчего-то решил, что рассказать Грейнджер — это отличная идея. Просто превосходная. Вот только говорить он не мог. Слова острыми гвоздями застряли в горле, саднили и резали, не желая быть произнесенными. Вместо внимательных карих глаз Грейнджер он теперь ясно видел другие. Зеленые. Припухшие и покрасневшие от слез. — Ты не смеешь! Не смеешь так говорить! Ты отравляешь своей желчью, Драко. Убиваешь. Он убил. Он почти убил ее. — Малфой. Нет, он не станет об этом говорить. Пусть грязнокровка катится к черту. Идиотская затея. — Драко… Он неожиданности он заозирался. Кто может звать его этим именем? Неужели кто-то из волшебников здесь, в этом ресторане? Тут он понял, что его имя произнесла Грейнджер. — Что ты сказала? — Всего лишь твое имя, Драко, — Гермиона смотрела, не мигая, цепко удерживая его взгляд. Не давая снова упасть в бездну вины. — Ты можешь не говорить, если не хочешь. Только отчего-то мне кажется, что тебе это необходимо. — Возможно, ты права, Грейнджер. Ты же у нас первая умница, а? — Мы говорим о тебе, Малфой, — она снова сузила глаза. Ему страшно нравилось, когда она так делала. Он заметил, что с ней его настроение совершало бешенные скачки от отчаяния до бурного веселья. Внутренний голос тихо-тихо шептал, что это не к добру. Но он был рад, что она вызывала в нем такую бурю эмоций. Это позволяло чувствовать себя живым. Пожалуй, он расскажет ей все, до конца. И будь что будет. Он в который раз закурил и снова заговорил: — Пэнси поставила условие: или я объявляю о нашей с ней помолвке, или она уезжает во Францию с родителями. Я высмеял ее, грубил, унижал. Говорил, что она для меня ничего не значит. Что никогда ее не любил и не полюблю. Не смотри так, Грейнджер. Она грозилась что-нибудь с собой сделать, я не придал этому значения, отмахнулся. Мы скандалили несколько часов. Это было у нее дома. В конце концов я ушел. Он немного помолчал и продолжил, глядя куда-то сквозь нее: — Ее нашли вечером. Родители забеспокоились, когда она не спустилась к ужину. К счастью, Пэнси плохо училась в школе и не знала, что палочка не причинит вреда своему собственному хозяину. Что непростительные заклятия против самого себя не работают. Вернее, работают, но не смертельно. В общем, она провалялась несколько месяцев в Мунго. Более или менее пришла в себя. Но последствия остались необратимы. Иногда она впадает в страшные истерики, пытается что-нибудь с собой сделать, забывается, бредит… Родители увезли ее. А она так и не призналась, почему решилась на такое. Гермиона была оглушена. Она хотела вернуть время назад и не позволить ему рассказать это. Сердце разрывалось от жалости и гнева. В глазах было сухо и горячо, словно туда насыпали раскаленного песка. Снова повисла тишина. На этот раз — у каждого своя. Тягучая, бесконечная, разделяющая. Гермиона не знала, что тишина бывает такой разной. Они молчали очень долго, зал давно опустел. Казалось, что они остались одни не только здесь, но в целом мире. Два человека, отравленных болью. Одиноких. Они словно оказались в одной лодке, а вокруг — бесконечная вода. Тихая, давящая, дышащая. И некуда бежать. Друг от друга. И от себя. Негромкий голос прозвучал набатом в ее совершенно безмолвном мире: — Что, Грейнджер? Больше не подашь мне руки? Не пустишь на порог? Не посмотришь в мою сторону? — он исподлобья смотрел на нее, вертя двумя пальцами ножку бокала. — Прекрати, Малфой. Это все ужасно. Ужасно, — она опустила голову на сомкнутые ладони, как тогда, в баре. Словно молясь. В этом жесте было что-то обреченное. И в то же время благородное. Странное сочетание. — Поэтому ты спас меня тогда? — Да, поэтому. Я узнал тебя еще со сцены. А потом увидел этот взгляд. И все понял. Потому что однажды уже видел такие глаза. — Я до сих пор не поблагодарила тебя, — тихо сказала она, отняв ладони от лица. — Отчего же? Мне пришлась по вкусу твоя благодарность. Особенно, когда ты сидела на раковине и… — Малфой, прекрати, прекрати сейчас же, — Гермиона вспыхнула. — Я не успеваю за твоими настроениями. — Я и сам не успеваю, Грейнджер, — доверительно сообщил он. — Что было потом? Между тобой и Пэнси? Вы говорили? Она простила тебя? Перед глазами возникла больничная палата. Бледное лицо, когда-то самоуверенное, с задорно вздернутым носиком, с живым, сильным и любопытным взглядом. Теперь в глазах Пэнси только отрешенная усталость. — Что я могу для тебя сделать? — Пообещай. Нет, поклянись, Драко. — В чем поклясться, Пэнс? — В том, что станешь лучше. Попытаешься. Он наклоняется и касается губами влажного холодного лба. — Я попробую. Клянусь, Пэнс, я попытаюсь. — Потом… Потом я несколько раз навещал ее в Мунго. Думаю, ее родители догадывались о том, что я стал причиной всего, что с ней произошло. Но она не хотела, чтобы они знали. Не сказала сама и запретила говорить мне. Сказала, что произошел несчастный случай, когда она полировала палочку. Когда я пришел к ней накануне ее выписки и отъезда, она взяла с меня клятву. Я был готов остаться с ней, но она понимала, что это только чувство вины, и не захотела этого. И я поклялся ей, что стану лучше. И вот перед тобой сидит результат моих стараний. Как оценишь? — Как раздвоение личности, — честно сказала она. Гермиона не хотела сейчас думать о Пэнси, о том, до чего довела ее гордыня Малфоя. Она бы предпочла не знать. А каково же было ему жить с этим? — Пойми, Грейнджер, я не могу стать другим там, в нашем волшебном мире. Это нарушило бы определенный порядок вещей. А здесь я такой, каким, наверное, был бы, родись я в магловской семье, — казалось, что ему действительно важно объяснить ей это. — Ты? В семье маглов? — Гермиона невесело рассмеялась. — Слушай, Грейнджер, я, признаться, устал. Про мою нелегкую адаптацию в мире маглов я расскажу тебе в следующий раз. Мерлин, еще одну его исповедь она вряд ли вынесет. — Один вопрос, Малфой. — Валяй, — он снова отчего-то развеселился. Откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Как тебе удается менять внешность? Цвет волос другой, и они намного короче. — Снова обижаешь, Грейнджер. Перед тобой гениальный зельевар, между прочим. Пара капель нужного снадобья собственного производства, и дело в шляпе. — В скромности тебе не откажешь. — Это есть, — с удовольствием проговорил он. — А милым ты тоже становишься под воздействием зелья? — А это уже второй вопрос, Грейнджер. Она оставила это без внимания. — Слушай, а как ты научился играть на гитаре? Это тоже магия? — Гермиона сгорала от любопытства. — Кстати, а что за зелье? Что-то вроде оборотного? — Третий, четвертый, пятый, шестой… Так не пойдет. Ты задала свой вопрос. Теперь я задам свой, — он подался вперед, взявшись руками за края стола. Переходя в наступление. Гермиона насторожилась. — Почему ты оставила свою фамилию? — Ты не в первый раз спрашиваешь, — удивилась она, усердно рассматривая вино на дне своего бокала. — Очень животрепещущий вопрос, знаешь ли, — он улыбнулся, но глаза остались внимательными. — Потому что захотела. Все просто, — пожала она плечами. — Чушь. Я бы никогда не позволил тебе оставить свою фамилию. — Что? Что? Черт, что ты несешь? Драко щелчком оттолкнул от себя бокал и проговорил: — Пожалуй, хватит вина на сегодня. Поехали. Гермиона еще приходила в себя после его заявления. И все же выдавила: — Мы выпили две бутылки вина. Я никуда с тобой не поеду, — теперь была ее очередь упрямо скрестить руки. — Спокойно, Грейнджер, — он достал из кармана небольшой пузырек, открыл и сделал пару глотков. — Отрезвляющее зелье. Очень удобная штука, доложу я тебе. — И мне дай, пожалуйста, — попросила она, чувствуя, что в голове шумит, а губы странно немеют. — Больше нет, Грейнджер, — сказал он и попытался убрать пузырек, но Гермиона вскочила и схватила его за запястье. — Ого, какие мы быстрые, — засмеялся Малфой и разжал пальцы. Гермиона сделала два глотка, и через секунду в голове перестало шуметь, а она почувствовала себя бодрой и собранной. — Хотел опоить меня, Малфой? — Мне нравится, когда ты так сужаешь глаза, Грейнджер. А еще ему нравилось заставать ее врасплох. Он поднялся и протянул ей руку. — Поехали. — Куда? — Разве это имеет значение?