Altera vita

Тишина атакует. Мы в секунде от неба. Поздно бабочкой в стекла. Я же вижу — ты хочешь Цунами Д. Арбенина и гр. Ночные снайперы

Остро. Горячо и остро. Драко трахал ее рот своим языком, уничтожая малейшие попытки к сопротивлению. Которого не было уже давно. Он не помнил, как привез ее в свою лондонскую квартиру. Кажется, эта агония началась еще в машине, как только захлопнулись двери, и они оказались в ловушке из железа и собственных чувств. Дальше — только вспышки. Безумные глаза. Не карие. Как он мог раньше думать об этих глазах, что они — карие? Золото. Жидкое, расплавленное, обжигающее. Как и она сама. Губы. Жадные, ищущие. Не отпускающие его ни на секунду. Яркие, налившиеся кровью, искусанные губы. Он знал, что еще долго будет видеть их в своих снах. Непостижимо нежная, непостижимо женская кожа. Такая тонкая, атласная. Сотканная из его поцелуев. И вся она. Он не мог поверить, что имя той, с кем он делил сейчас последние несколько глотков воздуха, той, от прикосновений которой все его тело наливалось тяжелым больным безумием — Гермиона Грейнджер. Впрочем, об этом он не думал. Он вообще не думал. Как только узкая ладонь легла в его руку, чтобы он помог ей сесть в машину, он перестал думать. Запретил себе. Кажется, именно она первая бросилась к нему. Драко еще сохранял остатки разума и даже успел вставить ключ в замок зажигания. Но потом повернулся и посмотрел на нее. Она рвано и часто дышала, смотрела на него с решительным изумлением, словно не веря самой себе. Не веря, что сейчас сделает это. Поцелует Драко Малфоя. Снова. Хотя поцелуй — не самое подходящее слово для того, что она делала с ним. Что делал с ним ее маленький скользкий раскаленный язык. Драко даже растерялся на несколько мгновений. Она бросилась на него со сдавленным стоном, обхватила его шею двумя руками и до боли впилась в его рот. Наступая, атакуя. Сводя его разум к нулю. Она потянула его за волосы, заставляя подставить ей горло, и впилась в него, жадно обсасывая выступающий кадык. Потом левее, кусая шею, оттягивая кожу, оставляя следы. Прикусила зубами мочку. Спустилась ниже, зацепила пальцами вырез футболки и въелась зубами в ключицу. Дикая голодная кошка. Его стон раздробил пряную тишину салона. Это становилось невыносимым. Кожа на спине истончилась и натянуто ныла. Опаленная ее натиском. Он зарывался руками в ее волосы, пропуская сатиновые пряди между пальцев. В паху пульсировало и тянуло. Раскаленный член упирался в ткань так, что находиться в одежде было почти невозможно. Все было совсем не так, как он себе представлял. Он думал, что она будет бояться его, что ему придется быть терпеливым и настойчивым. Что она будет сопротивляться и отступать. Не тут-то было. Отступать было некуда. Ни ей, ни ему. Только вперед. Только навстречу друг другу. И будь что будет. Гермиона взяла его в плен. Она была везде, заполнила собой всю его Вселенную. Ее губы, волосы, руки, ее запах — все это владело им. Без права на освобождение. И он сдавался ей. Сдавался на ее милость. Снова и снова. Не в силах обороняться. Откинув голову. Задыхаясь. Хрипя. На одно мгновение она отпустила его. Оторвалась от его ключиц и взглянула в глаза. И что-то изменилось в нем. Он не даст вот так сожрать, испепелить себя. Он сделает с ней все, что только пожелает. И пусть только попробует не поддаться ему. Так, как он потребует. Когда она вновь вернулась к его губам, он вдруг резко подался вперед, возвращая ее на сидение. Ну, нет, Грейнджер, все не так просто. Никто не позволит тебе здесь командовать. Малфой обхватил ладонями ее лицо и, наконец, поцеловал так, как хотел он, сминая ее решительность в жалкое ничто. Пронзая языком насквозь. Хрупкие запястья снова оказались на его шее, он чувствовал тонкие косточки на своих плечах. Он понятия не имел, сколько это длилось. Он пришел в себя, когда понял, что они оба уже наполовину раздеты. Ее тельняшка висела на руле, а где находится его футболка, было неясно. Грейнджер, закрыв глаза, распласталась между ним и креслом, оставшись в лифчике и джинсах. Грудь была искусана и влажно блестела от его поцелуев. Волосы липли к лицу. Он перевел взгляд на окно. По мутному стеклу стремительно сбежала капля. — Черт, Грейнджер, черт тебя бери, — прохрипел он и не узнал собственного голоса. Она не слышала, тянула его на себя, какие-то рычаги впивались ему в живот и ребра, было больно и неудобно. Он сжал ее плечи и легонько встряхнул. — Грейнджер. Она распахнула глаза. В них плескалось чистое, ничем не замутненное желание, и он почти утонул. Снова требовательно потянула его на себя. До сих пор она не сказала ни слова. — Не здесь, я прошу тебя, — слова давались ему с огромным трудом. Сухое горло болело. Он весь, с головы до ног, был болен. Ей. Чертовой полураздетой девчонкой. А она, похоже, совсем ничего не соображала. Только посмотрела с растерянным недоумением, когда он оторвался от нее, снял с руля и протянул ей ее тельняшку. Он заставил себя не смотреть. Однако деваться было некуда, и краем глаза он видел, как она медленно натягивает на себя одежду. Растерянная. Почти безучастная. — Грейнджер? — ему стало страшно. Что наваждение прошло. Что она остыла. Неужели сейчас она попросит отвезти ее домой? Или скажет еще какую-нибудь пакость в этом духе? Она медленно, все так же отрешенно повернулась к нему. Что ж, решать тебе, Грейнджер. Ее шепот расплавленной медью пролился в его горло. — Я прошу тебя, быстрее. Я просто больше не могу, — и в изнеможении она откинулась на сидение. Вот так просто. Она больше не может. Он подался, было, к ней, но остановил себя. Поймал свое желание, пока еще мог его хоть как-то контролировать. Нет. Не здесь. Здесь слишком мало места. А у него слишком много идей. Каким-то чудом ему удалось не прикасаться больше к ней, завести машину и добраться до квартиры. Всю дорогу она смотрела в окно и по-прежнему молчала. Это молчание пугало его. Но разве ей было, что сказать? Драко почти не чувствовал свое тело, каждое движение отдавалось странной тонкой болью. Вести машину было невероятно тяжело. Он не смотрел в ее сторону, боясь встретиться с ней взглядом. Тогда они просто разобьются. А этого он никак не мог допустить. Погибнуть, не узнав — как это? Быть с ней. В ней. Вбиваться туго и глубоко, дышать в унисон с ней, и падать, падать так долго, как только это возможно. Спидометр еще никогда не показывал таких цифр. Он и не знал, что его машина способна выдавать такую скорость. — Малфой, — шепот, до озноба непристойный. — Мы сейчас разобьемся. Или взлетим. — Обязательно взлетим, Грейнджер. Потерпи, — он прикусил свою нижнюю губу. Только не смотреть на нее. Она тихонько застонала. Он так и ехал, без футболки. По спине бежали капли пота, голова была странно тяжелой, он плохо соображал, что делает, управляя машиной автоматически. Драко принципиально не пользовался волшебством в этом мире, о чем сейчас страшно жалел. Хотя вряд ли ему удалось бы успешно аппарировать, да еще и параллельно с потерявшей магию Грейнджер. Пожалуй, еще никогда и никого он не хотел так сильно. Было ли это вызвано привкусом неправильности, запретности того, что было между ними? Или самой невозможностью происходящего? Неважно. Важно только то, что происходит здесь и сейчас. Без причин. Без объяснений. Он хотел ее так, что немели руки. Он чувствовал ее запах не снаружи, а внутри себя. Словно сами легкие пропитались им. Когда они ввалились в его квартиру, невозможно было понять, где чьи руки, губы, плечи. Они единой материей, единым сплавом рухнули на его кровать. Разве можно соединить податливое плавкое золото и твердую упрямую сталь? Можно. Он навалился на нее всем весом и свел ее руки над головой. Все, Грейнджер. Даже не думай протестовать. Дальше будет так, как захочу я. — Да, — сорвалось с воспаленных губ. — Так, как ты захочешь. Разве он сказал что-то вслух?.. Он зарычал и лихорадочно, одной рукой стал расстегивать ее джинсы. Она задергала руками. — Нет, — у него вместо голоса — раненый хрип. — Пожалуйста, — если он хрипел, то она шептала. И от ее шепота леденел затылок. — Я хочу тебя раздеть. Ох, ты ж, черт. Он кончит прямо сейчас, если она скажет еще что-нибудь подобное. Драко разжал пальцы, и она вырвалась на свободу. Шальная, сумасшедшая. Дрожащая. Эта дрожь не позволяла ей справиться с застежкой его брюк. И, потеряв терпение, она запустила узкую ладонь за оставшийся застегнутым пояс. Сжала болезненный, пульсирующий член, и у него потемнело в глазах. Он выгнул спину, толкаясь в горячую ладонь, сжимающую его совершенно окаменевший член. Он яростно вылизывал ее рот, словно пытался высосать из нее душу. Врывался языком так глубоко, что почти касался края этой души. Ее рука выскользнула из брюк и, наконец, расстегнула их. Она потянула их вниз, освобождая его от одежды, капризно хныча в его рот, требуя и подгоняя. Он оторвался от нее и избавился от оставшейся одежды. Гермиона тем временем сорвала с себя тельняшку. А Драко справился с ее джинсами. Все. Кожа к коже. Господи, невыносимо. Он умолял себя не спешить. Но это было невозможно. Он сдохнет, если не получит ее сию же секунду. Она все еще в белье. На кой черт ей белье? Долго, так долго. Он буквально содрал с нее кусочки шелковистой материи и чуть не съехал с катушек, коснувшись ее. Губами, руками. Животом. Языком. Раскаленным членом. Всем телом. Снова ее капризные стоны. — Я прошу тебя… Сейчас же. Она просит. Требует. Мерлин. Она приказывает. Трахнуть ее. Эта мысль начисто смела остатки его контроля. Лишила человеческих эмоций. Оставила только инстинкты. Первобытные. Звериные. Он набросился на нее, как на долгожданную добычу, которую давно выслеживал. Ухватил зубами сосок и прикусил. Она охнула и обвила его талию ногами, не оставляя воздуха между ними. Прижимая его к себе тонкими руками. Он сжал маленькую упругую грудь и почти вобрал ее в себя широко распахнутым ртом. Гермиона выгнулась, спина оторвалась от кровати, а он почувствовал членом ее горячую влагу. Он спустился чуть ниже, обхватывая губами выступающие ребра. И еще ниже. Его язык теперь танцевал на нежном животе, а она в ответ так изумительно выгибалась, сжимая его лопатки. Его рука скользнула вниз, споткнулась об острую косточку на бедре и, наконец, коснулась ее по-настоящему. Гермиона судорожно дернулась, когда пальцы раздвинули мягкую горячую плоть и легко скользнули внутрь. Сначала один. Рваный всхлип. Потом второй. Протяжный мокрый стон. Она вся сжалась и задрожала. И он почувствовал эту упругую горячую дрожь своими пальцами. Плавно скользя в ней. Балансируя на грани. Удерживая ее рядом. Выскользнул из нее, поднес пальцы к губам и, глядя на нее в упор, слизал с них ее влагу. Ее дрожь. Она обхватила его запястье, притянула к себе и повторила то, что сделал он. Вылизывая его пальцы. Всасывая остатки своей смазки и его слюны. Глядя ему в глаза. Господи. Боже. Ты. Мой. Блять. Он сейчас умрет. Прямо здесь и сейчас. Сердце бесилось и рвалось с поводка. По спине и лицу струился пот. Он почти не мог дышать. Как и она. Рваные вздохи и всхлипы они делили на двоих. Он снова врезался в ее рот, он уже не целовал ее. Он просто пожирал эти губы и этот язык, позволяя пожирать себя в ответ. И сделал первый толчок. Врываясь в нее сразу целиком, до самого основания. Она протяжно застонала, почти завыла, впившись зубами в его нижнюю губу. Пальцы судорожно сжимали его спину, скользили по мокрой от пота коже. То поднимаясь вверх и больно сжимая затылок, то опускаясь ниже и впиваясь в ягодицы. А он двигался. И сходил с ума. Черт, надолго его не хватит. Это точно. Он заставлял себя двигаться ровнее и медленнее, но она не позволила ему. Вонзила острые ногти в его ягодицы и изо всех сил толкнула в себя. Задавая ритм для них обоих. Он знал, что она уже близко. Он скользил в ней, тугой и мокрой, погружаясь до конца, снова и снова. Вонзал зубы в хрупкие кости на плече. Искал губами ее рот. Облизывал и кусал соски. Всасывал тонкую кожу на горле. И двигался. Двигался. Теряя рассудок. Он уже чувствовал край пропасти. И хотел упасть туда вдвоем. Давай же, Грейнджер, давай. Глубоко, размеренно, сильно. Раз за разом. Живот вот-вот треснет от напряжения, плечи и руки онемели. Черт. Это. Катастрофа. Гермиона вдруг обхватила его лицо двумя руками, заставляя смотреть ей в глаза, распахнула рот до хруста и совершенно беззвучно, сверкая огромными глазищами, рухнула в звенящую пропасть, потянув его за собой. Его накрыло так сильно, что он не услышал собственного исступленного рычания. Почти крика. Почти воя. Одна за другой накатывали невыносимо сладкие судороги, не оставляя воздуха. Не оставляя ничего. Он почти погиб, растворился в ней. И в этом всепоглощающем, неимоверно прекрасном, одном на двоих, ощущении свободного падения. Он чувствовал, как она пульсирует и сокращается вокруг него. И пульсировал вместе с ней. Они летели. Падали. Вместе. Сколько это длилось? Чуть меньше, чем мгновение. Чуть больше, чем вечность.

***

С Гермионой Грейнджер случилось то, чего не случалось еще никогда в жизни. Она проспала. Проснувшись утром в постели Драко Малфоя, она испытала такой вихрь эмоций, что далеко не сразу вспомнила, что у нее по-прежнему есть работа. И на эту работу необходимо являться вовремя. Открыв глаза, Гермиона не сразу поняла, где находится. Все тело ломило, внутри было горячо, а низ живота немного тянуло. Она повернула голову и увидела крепкую загорелую ладонь. По запястью, причудливо переплетаясь, вились кожаные нити. Проследила глазами дальше, скользнула по предплечью и нарвалась взглядом на темные сонные глаза. Он лежал, закинув руки за голову, и просто смотрел. Невозможно было понять, о чем он сейчас думает. Она никогда еще не видела его так близко. Оказывается, у него длинные темные ресницы, а брови словно выписаны искусным художником. Капризные изогнутые губы. Щеки и подбородок покрывала темная щетина, от которой саднил каждый сантиметр ее кожи. Он позволял рассматривать себя. Потому что сам был занят тем же. У нее веснушки. Он только сейчас рассмотрел их. И пришел в мальчишеский восторг. И испытал такую всепоглощающую нежность, что всерьез испугался. Губы воспалены. Опухшие, с неровными краями, жестоко искусанные. Наверное, это больно. Даже смотреть на ее губы ему было больно. Черт, что это вообще вчера было. И что теперь делать дальше? Сколько времени она даст ему — им — на молчание? Он протянул руку и легко коснулся подушечками пальцев истерзанного рта. — Больно? — опять полушепот-полухрип. Он вообще будет говорить нормально? — Нет, не очень, — тоже шепчет она. И так же, как он, касается его губ. Он приоткрыл рот и ухватил ее средний палец, прикусил. Снова обхватил губами, обводя подушечку языком. — Я не… Не надо. Сейчас не надо, — еле слышно проговорила она и покраснела. Да он, собственно, и не собирался. У самого все тело ломило и болело. Вчера ночью дело одним разом не закончилось. Уснули они уже под утро, совершенно обескровленные. И абсолютно, катастрофически счастливые. Драко обхватил тоненькое запястье и прикоснулся губами к кончикам ее пальцев, сам не веря, что способен на подобную нежность. Гермиона смотрела во все глаза. Он выпустил ее руку и сбросил с себя одеяло. Надо же, они вчера расстелили постель. Интересно, когда? Абсолютно обнаженный, он с хрустом потянулся. Член стоял так, словно не был вчера выжат до капли. Выжат не единожды. Гермиона вновь покраснела, но глаз не отвела. Не могла отвести. Особенно его живот. Его живот вызывал в ней какую-то дикую смесь из нежности и желания. — Нравлюсь, Грейнджер? — ухмыльнулся он. — Сойдет, Малфой, — ответила она, копируя его ухмылку. — Ну-ну, — сказал Драко и рывком поднял себя с постели. — Что леди предпочитает по утрам? Чай, кофе? — Малфой, — негромко позвала Гермиона, садясь на кровати и придерживая одеяло на груди. Мерлин, что она там хочет спрятать? Он уже все видел. Причем в таких ракурсах, в которых вряд ли ее видел кто-то другой. — Да? — отозвался он, открывая большой зеркальный шкаф. — Что с нами случилось? Ему и самому очень хотелось бы знать ответ на этот вопрос. Он вдохнул, присел на край кровати и, стараясь быть искренним, насколько вообще умел, проговорил: — Послушай, Грейнджер. Я не знаю, не имею понятия. Но это происходит. И мне это нравится. Это все, что я хочу знать. Она ничего не ответила. Драко встал и с силой дернул на себя простынь, которой она прикрывалась. Гермиона в третий раз за утро залилась краской. — Малфой! — воскликнула она, пытаясь прикрыться маленькими ладошками. — Малфой! — дурацким голосом передразнил он, достал из шкафа полотенце и направился вон из комнаты. В дверях обернулся: — Я в душ. Потом кофе. Дальше я пока не придумал, но пара идей имеется, — недвусмысленно подмигнул он и исчез за дверью. Во имя Годрика. Что происходит в ее жизни? В чьей постели она проснулась? Что она вообще здесь делает? Гермиона закрыла глаза, и в голове бешеной каруселью понеслись образы вчерашней ночи. Вот она обхватывает его ногами, требуя сейчас же трахнуть ее. Вот он сжимает ее лодыжку и закидывает одну ногу себе на плечо. А вот они уже у стены, он держит ее на весу, прижимая к холодной поверхности, а она то и дело бьется головой о стену от его резких толчков. А вот она уже на коленях, а он сзади, сжимает до боли ее грудь, а она, вскинув руки, обвивает его шею, запрокидывает голову на его плечо… Боже, что она натворила? Гермиона откинулась на подушки, открыла глаза и стала рассматривать комнату. Мебель почти вся черная, много стекла и зеркал. Черный, оливковый, светло-серый цвета. Очень сдержано. Ей нравилось. Она встала с кровати и, не заботясь поиском своей одежды, прошлась по комнате. Подошла к столу у окна. На столе царил идеальный порядок. Не то, что у нее. Его спальня вообще сверкала образцовой чистотой. Безупречность пространства нарушал пергамент, валявшийся под столом. Движимая непонятным порывом, Гермиона подняла его. И вспомнила, что не так давно, всего несколько дней назад, уже заглянула туда, куда не следовало. Но это ее не остановило. И она развернула хрусткую бумагу. Четыре даты. Больше ничего. Она посмотрела с другой стороны — пусто. — Министерский обыск, Грейнджер? Гермиона резко обернулась, в дверях стоял Малфой. Мокрый. Голый. — Ты не мог бы одеться? — поинтересовалась она, с независимым видом пристраивая пергамент на стол. — А ты? — не остался он в долгу. Мерлин, она все еще совершенно обнажена. Она подскочила к кровати, сорвала с нее простынь и кое-как обернулась в нее. — Так гораздо хуже, доложу я тебе. Ванная свободна. Полотенца в шкафу, — сказал Драко, открыл комод и вытянул оттуда тонкие пижамные штаны. Натянул прямо на голое тело и снова вышел. Гермиона вздохнула и отправилась в ванную. Долго стояла под душем, из головы отчего-то не шли даты, которые она увидела на пергаменте. Вообще странно было видеть в этой квартире бумагу, которой они пользовались в волшебном мире. Насколько она поняла, здесь он избегал любых контактов с магией. На столе даже был компьютер. Драко Малфой — магл. Стоп. Магл. Она вспомнила, откуда ей знакомы эти числа. Рассказ Гарри. Четыре даты. Четыре убийства маглов.

***

Ненависть — есть искусство. Тонкое. Изящное. Благородное. Ненависть не терпит поверхностного отношения. Она требует полного погружения. И он погружался. Окунался в свою ненависть с головой, наполняя легкие темной тягучей влагой. Ненавидеть нужно уметь. Это талант, редкий дар, который необходимо совершенствовать. Изо дня в день обучаться этому искусству, раскрывая каждую из его темных граней. Он учился у мэтра. У того, кто познал саму суть ненависти, испил ее до самого дна. Он учился у истинного маэстро — у своего отца. Непризнанного, отвергнутого, неоцененного гения. Но теперь он продолжит его дело. Он — надежда и отрада своего отца, его гордость и упование. Иногда он ненавидел даже его, собственного отца. За то, что тот потерял себя, позволил им почти уничтожить себя. За то, что столько лет они были так далеки друг от друга. Непозволительно далеки. Но то была созидательная ненависть. Он отомстит за отца, он уже начал мстить. Жалкие маглы, так безропотно отдавшие ему свои бесполезные жизни, были лишь средством для достижения цели. А его цель — вернуть отцу былое величие. Любой ценой. Он придумал гениальный план, и все шло безупречно, пока не появилась эта девка. Она поломает ему всю игру. Она и ее этот дружок. Впрочем, как раз он и был нужен им с отцом больше всего. Именно этот кретин, возомнивший себя умнее других, понесет всю тяжесть вины. Его вины. И тогда отец вновь станет тем, кем должен быть, кем был всегда. О, как он ненавидел этого самовлюбленного избалованного подонка. Который не ценил то, что у него есть. Отец учил его ненавидеть искусно, ювелирно. Сдержанно. Холодно. Но он не мог. Каждый раз, когда он видел его, этого недоумка, встречал самоуверенный наглый взгляд, внутри поднималась зловонная смоляная гуща. Он заставлял себя сохранять спокойствие, не подавать вида. Как тяжело. Невыносимо. Не поддаваться эмоциям. Ему нужна холодная голова. Ему нужен чистый разум. Чтобы все получилось. Он уже сделал так много. Оставалось еще чуть-чуть. Но чертова девка спутала все карты, появившись в самый неподходящий момент. И теперь стояла у него на пути, мешая воплотить в жизнь задуманное. Но что такое жизнь грязнокровки в сравнении с жизнью его отца? С его былым могуществом, которое очень скоро вернется. Он готов на все ради отца. Он сжал в ладони серебряный медальон. Погладил крышку большим пальцем, поднес к губам. Затем открыл. Внутри был небольшой искусно выполненный портрет. Тонкое лицо. Длинные светлые волосы. Острый холодный взгляд. Портрет двигался. Вскидывал голову, сверкал глазами. Его отец. Его Учитель. Под портретом гравировка. Имя и фамилия. Люциус Малфой II.