Altera vita

Вот бы застыть навсегда нам в транскрипции звезд Фигурками нецке в китовой печали из грез, Чтобы легко оторваться и плавно шагнуть И не бояться, когда нам удастся уснуть Д. Арбенина и гр. Ночные снайперы

— Гермиона, наконец-то! Где ты была? Мы чуть с ума не сошли! — звонкий голос Джинни перешел на ультразвуковые частоты. — Я пошлю сову Гарри, он места себе не находил, и я тоже. Да проходи же. Где ты была? Гермиона, да что с тобой? Где ты пропадала? Пропадала. Очень подходящее слово. Гермиона пропадала в постели Драко Малфоя. И в его ванной. И в гостиной. Снова в постели. И даже на кухонном столе. Пропадала бесследно. Отчаянно. Катастрофически. Они провели вместе весь вторник. Гермиону разрывало на куски. От противоречий. От незаданных вопросов. От сомнений. От счастья. Утром, после того, как она вышла из ванной, он уже сварил кофе. Однако она не успела отдать должное его кулинарным талантам. Оказалось, что у него имелись способности гораздо более выдающиеся, чем умение готовить кофе к завтраку. Полотенце, которым она обернулась, очень быстро оказалось на полу, как и его немногочисленная одежда. Драко подхватил ее под ягодицы и усадил на кухонный стол. На этот раз все было по-другому. Ночью была агония, они горели и погибали. Умирали от невозможности насытиться. Утро принесло с собой наслаждение иного сорта. Медленное, чистое, не испачканное спешкой. Он пил это наслаждение, смакуя каплю за каплей. Слизывая их с ее тела. Прервав бесконечно долгий поцелуй, он сжал ее колени и медленно развел бедра. Опустился на стул перед ней и плотоядно облизнулся, словно собирался приступить к особенному угощению. И приступил. Непростительно медленно он коснулся языком мягкой горячей плоти, и Гермиона задохнулась. Он изводил ее неспешно, бесконечно. Мучительно долго. В известном ему одному ритме. Гермиона громко стонала, распластавшись на столе, забыв, что когда-то умела стесняться. Когда он проник в нее пальцами, она выгнулась, рвано всхлипывая и выдыхая его имя. — Мне. Нравится. Когда. Ты. Так. Зовешь. Меня. Слова вперемешку с поцелуями, в такт движениям языка и пальцев. Он знал, чувствовал, что еще немного, и она перестанет стонать. Замолчит, сожмется тугой пружиной, чтобы через мгновение взметнуться, взрываясь и сокращаясь, широко открывая рот, выгибаясь шалой кошкой. И сверкая своими безумными глазами цвета расплавленного золота. Давай, девочка. Еще. Он сжал губами самое чувствительное место и изменил направление пальцев. Она вцепилась руками в его волосы, делая больно. Осталось немного. Она капризно и разочаровано застонала, когда его пальцы покинули ее. Но тут же хрипло задохнулась, почувствовав там его раскаленный язык. Движение, еще одно. Давай же. Сейчас. Для меня. И она взрывается. Так восхитительно красиво погибает прямо перед ним, распадаясь мириадами осколков, в каждом из которых отражается его тяжелый воспаленный взгляд. Он не дал ей времени прийти в себя, поднялся, взял за бедра, заставляя придвинуться вплотную к нему. Гермиона ни черта не соображала. Он получал от этого какое-то первобытное удовлетворение. Отпустив бедра, он запустил одну руку под узкую спину, помогая подняться. Она обессилено рухнула на него, обвив плечи слабыми руками. Он ворвался в нее резко, почти больно, и Гермиона громко вскрикнула. Однако через секунду приподняла бедра, прося не останавливаться. И он не останавливался. Пока они оба не рухнули на чудом уцелевший стол. — Теперь я знаю, что леди предпочитает на завтрак, — этот его хриплый шепот чуть не довел ее до края еще раз. — Обычно я не завтракаю, — прошептала она. И поняла, как двусмысленно это звучит. Губы Малфоя уже изогнулись в привычной ухмылке. Но он поймал рвущиеся слова рукой и потер губы и небритый подбородок, не пуская насмешки наружу. Она была благодарна. Ох, как бы ему хотелось спросить, как давно она не завтракала так с Уизли. И завтракала ли вообще. От этой мысли его затошнило. Отвратительный красномордый губошлеп. Неужели он касался ее так же? Неужели его мерзкий слюнявый язык был там же? И вялый членишко? И она также выгибалась и почти орала под ним? Мерлин, его и правда сейчас вырвет. Он соскреб себя со стола и глотнул остывшего кофе, постоял, отвернувшись от нее. И от всего мира. Гермиона смотрела в недоумении. Что это он вдруг так напрягся? Она так и сидела на столе, не в силах пошевелиться. И, что самое невероятное, не испытывая ни малейшего смущения от того, что сидит голая на малфоевом столе. Еще и подняв ногу и поставив пятку на край. А он все пил свой холодный кофе. Спина напряглась, и она залюбовалась переплетением мышц. Как это ему удается поддерживать такую форму? Она уже собиралась спросить, но он резко поставил чашку в раковину и повернулся к ней. На лице — веселая решимость. — Да к черту, — сказал он, отвечая самому себе. — Грейнджер. Ты когда-нибудь каталась на скейте? — Н-нет, — изумленно сказала она. — А ты что, катаешься? — Ага. Причем виртуозно, — она закатила глаза. — Одевайся, Грейнджер, будем делать из тебя скейтбордистку. …Он безо всякого смущения одевался, роясь в своем огромном зеркальном шкафу. А Гермиона собрала по комнате свои вещи и удалилась в ванную. Кое-как оделась, обойдясь без белья, и вернулась в спальню. Малфой был уже полностью одет. — Мне кажется, это к тебе, — кивнул он на окно. И Гермиона услышала негромкий стук. Повернулась к окну, увидела хорошо знакомую министерскую сову и с ужасом вспомнила о работе. Не может такого быть, она уже час, как должна была быть в министерстве. Впервые в своей жизни Гермиона прогуливала. И это было невероятно. Она впустила птицу и отвязала от лапки небольшой сверток. Кингсли лично интересовался, все ли у нее в порядке и когда ее ждать. Хвала небесам, совы умеют находить адресата, но не умеют говорить. Кингсли свалился бы замертво, узнай, где его сова застала Гермиону. — Пора на работу, Грейнджер? — фирменная усмешка получилась какая-то линялая. Он подошел к ней, взял за подбородок и, пристально глядя в глаза, попросил: — Не уходи. Сердце совершило кувырок и оказалось где-то в горле. Он просил. Просил её остаться. Она пыталась убедить себя, что обязана помочь Гарри, что причиной всему — те самые четыре числа, совпадавшие с датами убийств. Что все дело в его тайнах и загадках, в непонятных перевоплощениях, в отказе от магии. И не имеет никакого значения, что прошедшая ночь была лучшей в ее жизни. И что она впервые за долгое время чувствовала, что живет. С этим непонятным человеком, бывшим — или настоящим? — врагом, мерзавцем Малфоем. Даже спустя много лет Гермиона так и не сможет ответить себе, почему она осталась тогда. Но она осталась. Она взяла со стола магловскую ручку и торопливо нацарапала ответ. Что-то о плохом самочувствии и невозможности работать. — Передавай Кингсли привет, — Малфой был верен себе. Она ничего не ответила, привязала пергамент к протянутой лапке и выпустила птицу в окно. А Малфой уже ждал ее со скейтбордом наперевес. Джинсы, белая майка, сверху — небрежно наброшенный спортивный блейзер. И, контрольный выстрел в ее голову, бейсболка. Мир определенно сошел с ума. — А тебе идет, — совершенно искренне сказала Гермиона. — Я знаю, Грейнджер, — нагло подмигнул он. — Я передумала. Ты похож на нищего студента, — и она показала ему язык. — Так и задумывалось вообще-то. Постой-ка, ты в этом собираешься идти? — кивнул он на ее темно-синие замшевые лодочки на шпильке. Она пожала плечами. Другой обуви у нее не было. Малфой открыл шкаф и извлек оттуда пару совершенно новых белых кроссовок. — Будут велики, конечно, но это лучше, чем остаться без ног. А у меня на твои ножки, знаешь ли, большие планы. Гермиона наклонилась пониже, натягивая кроссовки. — Не старайся, Грейнджер. Я знаю, что ты покраснела, — он прямо наслаждался собой, что порядком ее раздражало. Малфой распахнул перед ней входную дверь: — Леди вперед, — пропустил ее, не сдержался и наподдал ладонью по гриффиндорской заднице. Она возмущалась, он улыбался. Разве имело значение что-то еще? Оказалось, что он просто отлично управляется с доской. Они отправились в ближайший парк. Середина августа. Он и она. Просто двое прогуливают занятия или работу, смеясь и поедая мороженое. Разве могли случайные прохожие, провожающие рассеянной улыбкой красивую пару, знать, что эти люди — непримиримые враги. Неосторожно доверившиеся друг другу. Он пытался научить ее кататься, но вовремя понял, что это — дело гиблое. — Грейнджер, у тебя что, обе ноги левые? — отчаянно спросил он, когда она упала в шестой раз. Протянул ей руку. Гермиона поднялась, оказавшись к нему слишком близко. Слишком. Не понимая, что делает, она приподнялась на цыпочки и поцеловала его. Легко, ни на что не претендуя. Но у него были другие планы. Притянув ее к себе, он продлил поцелуй. Заводясь. Теряя контроль. Черт, она творила с ним что-то невообразимое. Приказав себе остановиться, он тронул губами порозовевшее ухо и прошептал: — Я знаю, что ты без белья, Грейнджер. И, пока она хватала ртом воздух, зачем-то снял с себя и одел на нее свою бейсболку козырьком назад. Отошел на пару шагов, оценивая результат. И, видимо, остался доволен. Улыбаясь неизвестно чему, Малфой достал скейт из очередных кустов. Встал на доску и велел ей становиться сзади. Гермиона вцепилась в его плечи, и они покатили по аллее. Они пробыли в парке не меньше двух часов и вернулись в его квартиру голодные и довольные. Правда, их голод не имел никакого отношения к еде. Проведя весьма продолжительное время в его ванной, они обессилено рухнули в гостиной. Драко — прямо на пол, а Гермиона устроилась в кресле. Они много говорили. Малфой рассказывал о себе, о том, почему стал жить двойной жизнью. Его привычный мир разрушила война. Безрассудством Люциуса семья Малфой была загнана в долги, от которых он, как мог, отбивался собственными силами. Ситуацию осложняло то, что делал он это втайне от отца. Друзья его родителей, те, кто избежал Азкабана, кому удалось удержаться на плаву после войны благодаря беспрецедентным благотворительным акциям, знали или догадывались об их проблемах. Нарциссе все сложнее было держать лицо. В ее всегда безупречно прямую спину неслись злорадные насмешки и пересуды. Однако лицемерие их мира позволяло ей держать марку. Драко же не мог найти себе место среди магической аристократии. После принятия метки он хорошо усвоил, какой ценой дается величие фамилии. А для победителей, для тех, кто разгромил Темного Лорда, он навсегда останется Пожирателем. Пусть бывшим. Метка исчезла с руки после гибели Хозяина. Но такое не забывается. Однако он знал, что по обе стороны баррикад его уважали, а некоторые даже боялись. Уважали как искусного зельевара и успешного богатого дельца. Боялись из-за флера службы Темному Лорду. Но он чувствовал отчуждение общества. Бывшие Пожиратели приняли бы его в свой круг с удовольствием. Драко был желанным гостем на всех светских мероприятия, однако появлялся на них редко, разве что, сопровождая Нарциссу. — Представь только, что будет, если откроется, чем я здесь занимаюсь? Катаюсь на скейтборде, пишу музыку. А по вечерам играю в магловских барах. Я — Драко Малфой, наследник одной из древнейших магических фамилий, — он невесело усмехнулся. — Я говорил тебе, Грейнджер, что завидую вам? Знаешь, я ведь хотел быть кем-то, вроде Гарри Поттера, только по ту сторону. Темным Избранным. Все оказалось слишком непросто. Его честность была горькой на вкус. А в словах было столько искренности, что Гермиона, слушая его, забывала обо всем. Об обещании, данном Гарри — выяснить, что затеял Малфой. О четырех датах на листе пергамента. О том, что все это невозможно. Она не понимала, почему он рассказывает ей все это. А разве она не рассказала ему о себе? Что-то связывало их, и она не в силах была понять, что. Боялась понять. В ее памяти навсегда останется эта сцена. Малфой сидит на полу, почти без одежды, в одних только домашних брюках. На шее тонкая кожаная нить, пропущенная через небольшой медальон в виде старинной монеты или руны. За его спиной к стене льнули несколько гитар. Одну из них он взял в руки и, неспешно перебирая струны, исповедовался. Ей, Гермионе Грейнджер. Волосы он не собирал в хвост, и они тонкими прядями обрамляли его задумчивое лицо. Не достававшие до плеч, золотисто-русые, они делали его совсем мальчишкой. Сердце Гермионы щемило и изнывало от безумного сочувствия к этому потерянному человеку. А он говорил. Или молчал. И все играл и играл, заставляя Гермиону забывать о существовании всего остального мира. Прошлого и настоящего. Нет ничего. Только он. И его музыка. Это был один из лучших дней в ее жизни. Бесконечно длинный и такой мимолетный, он принес ей больше, чем весь предыдущий год. Скажи ей кто-то пару недель назад, где и как она проведет этот день, она бы не поверила. Да еще бы запустила в клеветника парочкой заклятий. Заклятия. — Малфой, — он уже давно молчал, только продолжал тихонько играть. — Ты говорил, что поможешь мне. Он вскинул на нее задумчивый взгляд. Пару секунд смотрел в никуда, а потом энергично вскочил, отставил гитару к стене и спросил: — Палочка с собой, Грейнджер? — она ошеломленно кивнула и пошла искать свою сумку. А он тем временем сходил в спальню и вернулся с небольшим пузырьком с янтарной жидкостью. Протянул ей. Гермиона уже нашла палочку и теперь боролась с сомнениями. Боже, кому она решила доверить свою магию? Почему не Гарри, не Джинни? Не Кингсли, в конце концов. Потому что так должно было быть, шепнуло подсознание. Гермиона не стала спорить. Однако пить сомнительное варево, которое он ей предлагал, не собиралась. О чем ему и сообщила. — Грейнджер, — терпеливо вздохнул он, словно разговаривая с маленьким ребенком. — Если бы ты только знала, за какие деньги я продаю один такой флакончик сборной по квиддичу, ты бы не стала спорить. Что-то коснулось края сознания. Что-то про допинг и нечестную игру. И про то, что хорошо бы сообщить в департамент магических игр… Ой, да наплевать. Она взяла протянутый пузырек и сделала пару осторожных глотков. И почувствовала себя, как в первый день первого экзамена на первом курсе. Бодрой, счастливой и способной на все. — Как эффект? Впечатляет, правда? Это один из моих шедевров. Почти год с ним промучился. Он оперся плечом о косяк входной двери. Самодовольный. Красивый. И почти голый. Штаны сидели слишком низко. Гермиона забыла, о чем они там говорили. Интересно, как он отреагирует, если она прямо сейчас подойдет и опустится перед ним на колени? Зацепит пальцем тугую резинку и потянет вниз. Проведет языком по неровной от давления резинки коже. Интересно, он закроет глаза? Или будет смотреть? Схватит ее за волосы? Или закинет руки за голову? Интересно, как ему нравится? — Грейнджер, тебе все мало? Прости, дорогая, но мне нужна передышка, я и так иду на рекорд, — протянул он и ухмыльнулся в своей самой ужасной манере. Гермиона, стоявшая посреди комнаты с бесполезной палочкой в руке, бессмысленно засеменила на месте, покраснела и смешалась. Малфой остался доволен. Несколько часов пролетели незаметно. Зато с каким результатом. Малфой оказался отличным учителем. Ей стали удаваться простые бытовые заклинания, а один раз она даже смогла аппарировать из гостиной в кухню. — Все, — сказал он, когда за окнами стало темнеть. — Во-первых я устал. Во-вторых, я проголодался. За что точно можно полюбить маглов и их мир, так это за доставку еды. Любой еды в любое время суток. Итак, — он подошел вплотную. — Что леди предпочитает на ужин? То же, что на завтрак, а, Грейнджер?

***

— Гермиона, да что с тобой творится? — возглас Джинни заставил ее вернуться на кухню Поттеров, куда Джинни успела затащить ее. — Джинни, я была дома. Заболела, — устало проговорила она. Перед глазами был Малфой. Везде был Малфой. Придется научиться с этим жить. Потому что она не представляла, как сможет выбросить из головы прошедшие сутки. — Что ты врешь? Я посылала тебе сову несколько раз, и каждый раз — без ответа, — возмутилась Джинни, ставя на плиту турку для кофе. — Я спала, — сказала Гермиона, прекрасно зная, как неубедительно звучит ее голос. Джинни повернулась к ней и уперла руки в бока. Допрос обещал быть с пристрастием. Гермиона попыталась собраться. Она покинула квартиру Малфоя всего час назад, но унесла с собой его запах, его тепло, его ухмылку, его наглые руки и жадные губы. Все это мешало ей сосредоточиться. А разговора, похоже, не избежать. Не нужно было являться сюда. Отчего она не послала сову? Ответ был очевиден. Она боялась оставаться одна. Не знала, как одной пережить все то, что с ней произошло. В гостиной послышались голоса, и Гермиона окончательно поняла, что являться к Поттерам было плохой идеей. В кухню вошли Гарри и Рон. Они о чем-то спорили, но запнулись на полуслове, увидев Гермиону. Рон стремительно покрылся неровными пятнами. Гермиона посмотрела и отвернулась. Сколько ночей она разделила с ним? И ведь ей нравилось. Нравилось засыпать и проспаться с этим человеком. Долго болтать перед сном. Целоваться. Заниматься любовью. Почему все исчезло вот так, в один миг? Из-за того, что она узнала о нем и Лаванде? Или из-за одного наглого и самовлюбленного до безобразия бывшего Пожирателя? — Привет, Джинни, — Рон поцеловал сестру в щеку. — Привет, Гермиона. — Здравствуй, Рон. Как поживаешь? — спросила она. Гарри и Джинни напряженно молчали. Похоже, одной только Гермионе было глубоко наплевать на Рона и на их развалившийся брак. — Я нормально. А ты? — Рон пристально на нее смотрел. Пожалуй, слишком пристально. Джинни вдруг охнула и схватилась за живот. Абсолютно фальшиво. Но Гарри этого было достаточно. Он побелел, схватил жену за руки и стал задавать миллион вопросов. Джинни ответила, что все в порядке, и ей нужно просто прилечь. Заботливый муж тут же вывел жену из кухни, всячески хлопоча и совершая массу ненужных движений вокруг нее. Гермиона развеселилась. — Ну, и где ты была? — вдруг требовательно спросил Рон. — Ронни, пирожочек, — пятна на его лице из красных сделались лиловыми. — Мы, конечно, еще не разведены, но едва ли у тебя есть право задавать мне подобные вопросы. Она с ужасом услышала в своем голосе насмешливые растянутые нотки. До боли знакомые. — Брось, Гермиона. Я твой муж… Был им. Я знаю этот взгляд, эти растрепанные волосы… Быстро же ты утешилась. Гермиона вскипела. Неожиданно для самой себя разозлилась так, что закололо где-то в затылке. — Послушай, мой сладкий котеночек-пирожочек-Ронни. Если оба твоих глаза еще на месте, и ты продолжаешь ими видеть, так это только потому, что я не хочу лишать Гарри ближайшего помощника и неплохого аврора. Но если ты еще раз заговоришь со мной подобным тоном… Думаю, Гарри меня простит. Гермиона поднялась и, не дожидаясь ответа, покинула кухню. Заглянула в гостиную и сообщила Поттерам, что идет спать. — Гермиона, подожди, — Гарри встал с дивана и подошел к ней. Мерлин, только не разговор о Роне. — Кингсли просил передать тебе, что надеется увидеть тебя завтра на открытии больницы. Черт, как она могла забыть. Госпиталь имени Альбуса Дамблдора. А она забыла. Чертов Малфой. Она независимо улыбнулась: — Конечно, я буду, Гарри. Я все прекрасно помню, — и вышла из комнаты, кляня себя, на чем свет стоит. Гарри смотрел ей в след и хмурился. Что-то творится с их Гермионой. И безошибочная интуиция мракоборца подсказывала ему, что именно. Вернее, кто. От одной этой мысли у Гарри от бешенства сводило челюсти. Но разве не он сам толкнул ее на это? — Гарри, идем спать, — ладони коснулись теплые пальцы, и он решил, что его подозрения точно подождут до утра. Рон, оставшись один, достал из шкафа бутылку хереса и уселся в кресло у окна. Кажется, ты полный идиот, Рон Уизли. Как ты мог ее потерять? А Гермиона, лежа в постели, в сотый, в тысячный раз прокручивала все, что было между ней и Малфоем. И, не в силах ничего с собой поделать, счастливо улыбалась в подушку.

***

Драко никогда не относил себя к категории героев-любовников. Его первой девушкой была Пэнси, и он со стыдливым весельем вспоминал их первые неловкие ночи. Потом были другие девушки, не так много, как о нем думали. И секс всегда был просто сексом. С кем-то лучше, с кем-то хуже. Они много чего перепробовали с Пэнс, открывая для себя новые грани удовольствия или решая, что уж это больше ни за что и никогда. С девушками-маглами все было так же, как и с волшебницами. Разве что он чувствовал, что делает что-то запретное первые несколько раз. К своему удивлению, он не испытал ни малейшего отвращения, когда впервые поцеловал маглу. Это была француженка, туристка, случайно зашедшая в бар, где он играл в тот вечер. Не испытал он отвращения и после того, как девушка уехала, щебеча что-то с очаровательным французским акцентом. Девушки были разные. Но эмоции он всегда испытывал одинаковые. Он, пожалуй, по-своему любил Пэнси. Но, если ему кто-то нравился, он не отступал, пока не получал свое. И после каждой победы в душе пустой дырой разрасталось разочарование. Он чувствовал себя обманутым ребенком, который, высунув от усердия язычок, разворачивает рождественский подарок и обнаруживает там пару вязаных носков вместо желанной машинки. Вот и он каждый раз получал лишь потеху для самолюбия. С Грейнджер все было иначе. Он сходил с ума. Вот так просто и по-настоящему. Ему было наплевать, кто был до нее. И совсем не хотелось, чтобы кто-то был после. Он привык быть честен с самим собой. Драко сидел в кресле, в котором сегодня сидела она, и вертел в руке стакан виски. И вдруг подумал, что Грейнджер он бы не изменял. Хотя бы потому, что такие, как она, этого не прощают. Пэнс догадывалась, а может, знала наверняка, о его изменах. И принимала это. Не приняла она только Асторию Гринграсс. С которой Драко, кстати говоря, даже не целовался ни разу. И с которой завтра ему предстоит обручиться.