Altera vita

Страсть оглушает молотом, Нежность пилит пилой. Было веселым золотом. Стало — седой золой М. Цветаева

— Я не пойду, — Гарри упрямо скрестил руки на груди и воинственно вскинул подбородок. — Эта сволочь и так является сюда, когда вздумается, и вышагивает с таким видом, словно он тут хозяин. Слизняк паршивый. А теперь еще я должен ходить к нему в гости? Пить чай? Говорить комплименты его спесивой мамаше? Гарри бесился, потому что знал: идти придется. И Кингсли знал, что он пойдет. И присутствовавшие в кабинете Гермиона и Рон знали тоже. Кингсли поднялся со своего места, обошел рабочий стол и подошел к Гарри. — Мистер Поттер. Гарри, — Кингсли теперь редко обращался к нему по имени, и это было так правильно, будто они опять воюют плечом к плечу за свободу своего мира. Знают, где Свет, а где — Тьма. Тогда не нужно было притворяться и лицемерить. И главное — не нужно было посещать светские приемы по приглашению Нарциссы Малфой. — Я понимаю тебя, как никто другой. Самого воротит от этого семейства. Но ты должен понять. Мир не делится на черное и белое, на хороших людей и плохих. Молодой Малфой сделал слишком много для восстановления нашего мира, чтобы мы могли это игнорировать. Больница, которую вы с ним откроете через два часа, — Гарри бешено сверкнул глазами. — Да-да, Гарри, откроете вместе. Так вот, эта больница наполовину, если не больше, построена на деньги Малфоя. А другая половина — на деньги его друзей. Один Мерлин знает, чего ему стоило стрясти с них столько золота. Мы не можем игнорировать его заслуги. И сегодняшний прием у Нарциссы Малфой — шаг окончательного примирения, говорящий о том, что война закончилась. И что в нашем мире есть место раскаявшимся и искупившим свою вину. Мы не должны забывать завещание Альбуса Дамблдора. А он завещал нам одно — верить в лучшее в людях. В каждом из людей, Гарри. Он давал столько шансов тем, в кого не верил никто. Ремус, Северус, Хагрид, Сириус — все они были отвергнуты предрассудками и страхами людей. Но приняты великодушием и огромным сердцем Дамблдора. — Но Кингсли, то есть министр, вы не понимаете! — воскликнул Рон. Он сжимал и разжимал кулаки, выставив вперед правую ногу. Выглядело это все до крайности нелепо. — Это же Малфои! Идти в Мэнор, где нас держали в подвале? Где пытали Гермиону! Вы говорите о Дамблдоре, о его памяти. Но поганый хорек пытался его убить! — Рон, а ты знаешь, кто предложил назвать больницу в честь Альбуса Дамблдора? Никто иной, как Драко Малфой. Я думаю, он искренен в своем раскаянии. И в желании найти свое место в новом мире. Не смотри так, Рон. Он мне не нравится, это правда. Заносчивый спесивый мальчишка. Но его поступки заслуживают уважения. А его мать, между прочим, во многом предопределила исход войны. Да, ради любви к своему сыну. Но я думаю, Нарцисса никогда по-настоящему не хотела победы Волдеморта. Я ведь знаком с ней с юности. Рон засопел, не придумав, что на это ответить. Безразличие Гермионы к бывшему мужу стремительно перерастало в раздражение. Все-то она теперь подмечала. И оттопыренные уши, и слишком длинный нос, и нелепо распластанные губы. Ей было противно от своего презрения, от самой себя. Но она ничего не могла с собой поделать. Глядя в простоватое лицо Рона, она слишком четко видела рядом другое — тонкое и задумчивое. Стремительная линия бровей, капризные губы, внимательный и почти всегда насмешливый взгляд. Как глубоко он проник в нее, как его было много. Гермиона оттянула край застегнутой под горло мантии. Жарко. Ей становилось жарко от одной мысли о нем. Господи, как же тяжело говорить о нем вот так, среди своих. Теперь, когда она понятия не имела, где свои, а где — чужие. Рон. Конечно — свой. До кончиков пальцев. Друг. Муж. Не единожды предавший. Малфой — чужой, и это не должно ставиться под сомнение. Оскорблявший и унижавший ее шесть долгих лет. И подаривший надежду сейчас, когда она была уязвимее, чем когда-либо. Вернувший магию. Слушающий. Понимающий. Черт возьми. Да чтоб он провалился, чтобы вовсе никогда не существовал. И, как назло, сознание услужливо преподносит картинку. Еще одну. Вот он, полуголый, перебирает струны своей гитары. А вот уже прижимает ее к стене, больно вцепившись в волосы. И говорит. Горячо шепчет слова, от которых воздух превращается в тяжелую вязкую патоку. И невозможно дышать. Невозможно. — Гермиона? Что скажешь? — Кингсли смотрел на нее с надеждой, понимая, что именно она — голос разума в этой троице. Гермиона молчала. Что она могла сказать? Что последним ее желанием было оказаться в Малфой Мэноре, где она получила свою метку грязнокровки? Или что молодой хозяин мрачного поместья всего сутки назад ублажал ее, бесстыдно восседающую на столе в его кухне? Хорошо хоть не в самом Мэноре. Гермиона почувствовала, что краснеет. Это не укрылось от Гарри. Хорошо еще, что Рон был слишком поглощен своей ненавистью, чтобы увидеть хоть что-то дальше собственного носа. — Министр, — начала Гермиона, призвав на помощь все свое самообладание. — Насколько мне известно, министерство и так проявило чрезвычайную благосклонность к семье Малфой. И, честно говоря, я не вижу ни одной причины являться на их званые ужины. Гарри и Рон, ободренные ее ответом, заговорили одновременно, чувствуя, что Кингсли против них троих, может, и не потянет. Однако они недооценили министра Бруствера. Он выпроводил Рона из своего кабинета под каким-то совершенно нелепым предлогом и, когда за ним, обиженным до предела, закрылась дверь, вновь занял место за своим столом. — Гермиона, я знаю, что Гарри рассказал тебе об убийствах маглов. И знаю, что ты в курсе его подозрений относительно Драко Малфоя. Так что я могу быть откровенен. Было бы очень неплохо понаблюдать за ним в его привычной среде, а не здесь, в министерстве или на открытии его очередной аптеки. Гермиона ошарашено переводила взгляд с одного на другого. Что еще Гарри рассказал министру? Но Гарри, поймав ее взгляд, отрицательно мотнул головой. Это означало: не беспокойся. Об исторической встрече в туалете магловского бара «Зал ожидания» Кингсли ничего не известно. Они с Гарри до сих пор так и не говорили о Малфое и о той встрече. И Гермиона многое отдала бы за то, чтобы этот разговор не состоялся. — Так что? — спросил Бруствер, чувствуя свою победу. — Сегодня. В восемь по полудни. Малфой Мэнор.

***

Открытие больницы имени Альбуса Дамблдора стало одним из самых громких послевоенных событий. Еще бы. Госпиталь был белым флагом, означавшим примирение непримиримых. Гарри Поттер был символом войны и победы. Альбус Дамблдор — символом мира и прощения. Гермиона устала. Измученные узкими туфлями ноги ныли, а уставшая спина была влажной от аномальной августовской жары. Она не решалась посмотреть правде в глаза. А правда была в том, что вовсе не жара была виной ее удушью. Драко Малфой. Он стоял на ступенях между Гарри Поттером и Кингсли Бруствером. Министр произносил речь, очень похожую на ту, что уже слышала сегодня Гермиона. Малфой держал подобающее лицо, торжественное и немного смущенное вниманием. В черном. Ну, конечно. Интересно, как он себя чувствует в тяжелой шелковой мантии? Не замерз? Гермиона спрятала улыбку. Ей все время хотелось улыбаться. И еще — хотя бы раз поймать его взгляд. Но он на нее не смотрел. Она пришла на церемонию, когда он уже стоял на импровизированной сцене. Гермиона не знала даже, видит ли он ее. Зато она видела Нарциссу Малфой, стоявшую неподалеку в первом ряду. Красивая и бесконечно гордая. Но это была именно гордость, а не гордыня. За сына, которому пришлось отмываться не только от своих грехов, но и от грехов отца. Люциуса Малфоя на церемонии не было. Разумеется. Если верить Драко, он сейчас сидел в темном углу Мэнора в обнимку с бутылкой огневиски. Или просаживал остатки своего состояния в покер с такими же, как он. Бывшими Пожирателями, не принявшими исход войны. Тем временем, ленточка была перерезана, Кингсли кивнул кому-то позади толпы, и в воздух взвились столпы искр и фейерверков. Гермиона точно знала, чья это работа. Джордж Уизли знал свое дело, и над зрителями еще долго летали искрящиеся бабочки и стрекозы, приводя в восторг малышей-волшебников. А Гермиона подумала, что никого из Уизли она не видела с похорон своих родителей и не представляла, в курсе ли те, что она больше не является их невесткой. О встрече с миссис Уизли даже думать не хотелось. Кингсли тем временем предоставил слово Гарри Поттеру. Гермиона знала любовь Гарри к публичным выступлениям и от всей души ему сочувствовала. Он откашлялся и, направив на горло палочку, произнес: «Сонорус». Голос усилился в несколько раз, и Гарри заговорил: — Альбус Дамблдор был моим учителем. Всегда и во всем. Его память священна, а его имя навсегда увековечили его дела. Эта больница — лишь то немногое, чем мы можем отплатить Альбусу Дамблдору за все, что он сделал для нас и для нашего мира. Я хочу, чтобы каждый помнил цену, которую он заплатил за наше будущее. Я хочу, чтобы каждый знал, что я всегда буду стоять на страже тех идеалов, за которые он погиб. Я хочу, чтобы каждый понимал, что любое — любое! — посягательство на эти идеалы будет пресекаться самым жестким образом. Несмотря ни на какие заслуги тех, кто посмеет осквернить память Альбуса Дамблодора. Тишина. Сотни людей молчали в едином изумлении. Никто не ожидал от Гарри подобных слов. Атмосфера радостной торжественности испарилась. В гнетущей тишине слышалось только трепетание крылышек волшебных бабочек Джорджа Уизли. Кингсли, оглушенный не меньше остальных присутствующих, рассеянно передал слово Драко Малфою. — Сонорус! — единый взгляд толпы перенесся от сжимавшего кулаки Гарри Поттера к спокойному, даже расслабленному Малфою. И он начал: — Мистер Поттер и я были одними из немногих, кто видел, как погиб Альбус Дамблдор. Толпа охнула. Гермиона стояла ни жива, ни мертва. Она предположить не могла, что формальные торжественные речи станут такими пугающе откровенными. — Так уж случилось, что я видел много смертей и пришел к выводу: то, как человек умирает, не менее важно, чем то, как он живет, — напряжение вокруг достигло своего предела. Казалось, Гарри только ждал повода, чтобы сбить Малфоя с ног. На лице друга было такое яростное изумление, что Гермиона по-настоящему испугалась и нащупала палочку в кармане мантии. Конечно, она была еще недостаточно сильна, чтобы вмешаться. Но от ощущения теплого дерева в дрожащих пальцах становилось хоть немного спокойнее. — Да как он смеет вспоминать тот вечер? — раздался громкий возмущенный шепот. Гермиона вздрогнула, повернулась и обнаружила около себя Рона. Он не видел никого вокруг, сосредоточив яростный взгляд на Малфое. Готовый в любую минуту броситься на помощь Гарри и стереть вечного врага с лица земли. Кингсли, стоявший теперь между Гарри и Малфоем, напряженно хмурился, опустив одну руку в карман широкой пестрой мантии. Конечно, держал палочку наготове. А Малфой продолжал. Как ни в чем не бывало. Гермиона, против воли, восхитилась его выдержкой. Или то была наглость, помноженная на безразличие? — Альбус Дамблдор за свою долгую жизнь совершил неисчислимое количество добродетелей. Я не понимал этого. До того момента, когда за пять минут до своей гибели он не спас мою собственную душу. Представляете, Дамблдор верил, что у Малфоев есть душа, — усмехнулся он и вдруг улыбнулся. Абсолютно искренне. Оголяя белоснежную улыбку, словно обнажая душу. Толпа любит менять свои привязанности. Гермиона поняла это, как только смогла оторвать взгляд от обезоруживающей улыбки Малфоя и всмотреться в окружавшие ее лица. Выражение было одним — умильно строгим. На него смотрели, как на нашкодившего котенка. Вроде бы и нужно и разозлиться, и отругать, и потыкать мордочкой, а не получается. Гермиона глазам своим не верила. Хотя кому, как не ей, было известно, как легко можно поддаться его обаянию? Малфой, вновь став серьезным, продолжил: — Альбус Дамблдор подарил мне шанс. Шанс не стать мерзавцем. И за этот шанс я буду благодарен ему на этом свете и на том. И, как верно заметил мистер Поттер, — кивок в сторону Гарри. Гермиона была готова поклясться, что Малфой сейчас бесит его специально. — Эта больница — наименьшее, что мы можем сделать в уплату долгов перед Альбусом Дамблдором. Квайтус. Если бы Гермиона не присутствовала при этом лично, она бы ни за что не поверила в то, что произошло дальше. А дальше — раздались аплодисменты. Сначала жидкие, несмелые. Словно ладони волшебников не верили, что складываются в громких хлопках в честь Драко Малфоя. Затем все сильнее и сильнее. Маги и колдуньи расписывались в своем признании. Отдавая должное беспрецедентной честности, так неожиданно прозвучавшей из уст того, кто, по мнению Гарри и Рона, не имел права даже стоять здесь, на этих ступенях. …Прошло около часа, большинство присутствовавших переместились в огромный холл новой больницы, где были накрыты фуршетные столы, а в воздухе сами по себе витали подносы с шампанским. Гермиона взяла бокал и отошла к дальней стене, где было поменьше народа. Она не хотела ни с кем говорить. Она была оглушена. Слишком тугой узел завязался в ней. Узел, состоявший из эмоций, которые вызывал в ней этот непостижимый человек. Здесь было и восхищение, и удивление, и остатки былой ненависти, и непонимание, и растерянность. И еще что-то. Горячее и властное. Топившее все другие чувства. Она не знала этому названия. Знала только, что когда в толпе мелькала черная мантия, она задерживала дыхание и крепче сжимала бокал. Поразительным образом он все время оказывался в поле ее зрения. Но их взгляды так ни разу и не встретились. Гермиона убеждала себя уйти. И не могла. Мерлин, а ведь ей еще предстоит визит в Малфой Мэнор. Она влила в себя теплое шампанское и скривилась. Гадость какая. И взяла еще один бокал. На этот раз шампанское было холодным и вторую порцию она выпила с гораздо большим удовольствием. В который раз оглядев зал, она не обнаружила строгий силуэт, укутанный в черное. И расстроилась. Запретить. Нужно запретить себе. Он не имеет права властвовать над ее рассудком. Так бесцеремонно вламываться туда. Запретить. Гермиона честно пыталась. Но с того момента, когда она увидела привычного Малфоя — отстраненного и высокомерного, хотя сегодня чуть более любезного, чем обычно — ею владела одна мысль. Каково это — быть с ним — таким? Какой он, этот Малфой? Такой же несдержанный и голодный? Наглый, рвущийся с поводка собственного контроля? Требовательный и жадный? Или такой же, как сегодня на публике — отстраненный и чужой? Что, если распахнуть подбитую атласом мантию и прикоснуться к нему так, как ему нравится? А она неплохо успела изучить его предпочтения. Она прикрыла глаза. Два бокала шампанского после часовой церемонии на жаре давали о себе знать. Она облокотилась о стену, выпуская мысли на волю. Ослабить галстук, расстегнуть пару верхних пуговиц рубашки. Вот оно — ее любимое место. Ямка над ключицей. Невесомо коснуться губами. Оставить языком влажный след на коже. Укусить. Гермиона знала, почти видела, как он откидывает голову и втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы. — Я знаю, о чем ты думаешь, Грейнджер. Черт. Гермиона распахнула глаза, но увидела лишь танцующие пары. Когда это дело дошло до танцев? Он стоял слева и чуть позади от нее. Ей не нужно было смотреть. Она просто знала. Чувствовала. Его и его запах. От шампанского ли или от того, что он застал ее врасплох, Гермиона пошатнулась на высоких каблуках, но он удержал ее под локоть. Он лишал ее равновесия. И только с ним она обретала его вновь. По-прежнему не глядя в его сторону, Гермиона независимо, как ей казалось, поинтересовалась: — И о чем же? — Идем танцевать, Грейнджер, — и это был не вопрос. — Собираешься шокировать общественность? — сама мысль о том, чтобы на глазах у всего министерства, на глазах у Гарри и Рона, танцевать с Малфоем, приводила ее в ужас. И в восторг. Ведь тогда можно будет касаться его так, словно она имела на это право. Гермиона почти ненавидела себя за подобные мысли. Презирала уж точно. — Не в первый раз, Грейнджер. Идем, — и, не дожидаясь ее ответа, он взял Гермиону за руку и вывел в самый центр зала, где уже кружилось несколько пар. И Гермиона позволила. Перекладывая всю вину на жару и шампанское. Краем глаза она увидела, как к ним рванулся Рон. Его удержал Гарри. Положив руку на плечо друга, тот что-то торопливо стал ему объяснять. Ну, конечно, он прекрасно танцевал. Хорошее воспитание в купе с музыкальным слухом делали свое дело. Но Гермионе было не до его хореографических талантов. Он оказался слишком близко. Заполняя собой все вокруг. Его подбородок касался ее волос, и Гермиона почти теряла сознание. Если и оставались у нее какие-то силы, то они уходили на то, чтобы не показывать Малфою свое состояние. Ускользающее сознание твердо знало: нельзя. И она старалась изо всех сил. — Ты танцуешь гораздо лучше, чем я предполагал, — нахально заявил он. — К сожалению, не могу сказать того же о тебе, Малфой, — что ж, голос звучит вполне прилично. Уверенно, немного насмешливо. Она мысленно похвалила себя. Как кружится голова. — Не нравится моя техника, Грейнджер? — резкий поворот и он откидывает ее назад, заставляя прогнуться, касаясь волосами пола. — Ты что себе позволяешь? — Гермиона задыхалась от возмущения. От его близости. От желания. — На нас все смотрят! Это было чистой правдой. Если сам факт их совместного танца публика кое-как переварила, то после выходки Малфоя на них пялились уже откровенно. — На меня всегда все смотрят. Непривычно? — стремительным движением он заставил ее повернуться под своей рукой и прижал спиной к себе. В размазанной толпе Гермиона поймала взгляд Рона. И чуть ли не впервые в жизни грязно выругалась. Правда, про себя. А Малфой невозмутимо прошел пару небольших кругов, по-прежнему крепко прижимая ее к себе. Сопротивляться и вырываться было бы верхом глупости, и Гермиона философски решила, что рано или поздно всему приходит конец. Закончится и этот скандальный танец. Малфой чувствовал ее настроения. Ее слабости. Читал мысли. Жил в ее голове. Безо всякой легилименции. — Сдаешься, Грейнджер? — поинтересовался он, когда они вновь оказались лицом к лицу. — Ты слишком много о себе думаешь, Малфой, — ответила Гермиона. Ее силы были на исходе. Еще немного — и она или разрыдается на глазах у всех, или поцелует его. Разумеется, тоже у всех на глазах. Он вновь наклонил ее. Но если в первый раз сам он стоял прямо, то сейчас наклонился вместе с ней. Шепнул на ухо: — Нет. Это ты слишком много обо мне думаешь, — и коснулся мочки языком. Благо, ее волосы сегодня остались распущенными и скрыли его выходку. Которая могла бы стоить ей репутации. Ибо смотрели на них абсолютно все. Ну, хватит. Гермиона резко поднялась и, оттолкнув его, развернулась. И даже успела сделать пару шагов. Однако Малфой поймал ее за руку, заставляя развернуться вновь, и властно притянул к себе. Эти движения пришлись на финальные аккорды и выглядели скорее отрепетированной постановкой, чем ее попыткой сбежать. Наверное, это было к лучшему. Это было одно из тех мгновений, что стремятся к бесконечности. Он не дышал. Смотрел. Так, что она плавилась. Чувствовала, как превращается в мягкую и податливую материю. Она все еще держалась на ногах только потому, что он по-прежнему прижимал ее к себе. Гермиона готова была поклясться, что он сейчас ее поцелует. Прямо здесь. А она ответит. И наплевать на все. Малфой все не выпускал ее. И, хотя в зале уже загремел вальс, он и не думал танцевать. Впервые за сегодняшний день они посмотрели в глаза друг другу. Катастрофически. Весь ее мир летел к чертям. К его чертям. — Хватит, Малфой! Мгновение рассыпалось. Гермиона услышала, как от мраморного пола отскакивают крупицы того, что только что случилось между ней и Малфоем. Того, что было важнее поцелуев, важнее проведенной ночи. Важнее слов и важнее молчания. Того, с чем теперь им обоим придется жить. Она была благодарна тому, кто разрушил этот сумасшедший миг. И готова была убить его за это. Ну, конечно. Рон Уизли. — Пришел за своим сокровищем, Уизли? Не переживай так, я не претендую. Словно в замедленной съемке, Гермиона видела, как Малфой отступает от нее. Делает шаг назад, другой. Усмешка. — Благодарю за танец, леди Грейнджер, — склоняется в уже знакомом ей издевательском полупоклоне. Разворачивается. Уходит. Она все придумала. Не было никакого мгновения. Не было тяжелого, душного, одного на двоих понимания, что — все, конец. Дальше — никак. Дальше — пропасть. Ей просто показалось. По-прежнему стоя столбом посреди зала, не слушая возмущенные возгласы Рона, Гермиона смотрела, как Малфой подходит к матери. Ничего не было. Ничего не было. Нужно приучить себя к этой мысли. Это просто. У нее получится. — …чертов хорек! — она и не заметила, что Рон вытянул ее из толпы, и теперь они стояли рядом с Гарри у одного из накрытых столов. Она посмотрела на Гарри. Он стремительно отвел взгляд. Только этого не хватало. Его осуждения. Она хотела столько всего сказать лучшему другу. Объяснить. Оправдаться. Но вместо этого срывается на мужа. Бывшего, бывшего мужа. Пора привыкнуть. — Рон, ты можешь придумать что-нибудь новенькое? На свете есть столько слов, которых заслуживает Малфой, а ты заладил со своим хорьком! — она схватила с проплывающего мимо подноса бокал и сделала приличный глоток. — Почему ты позволяешь ему, Гермиона? — Рон искренне недоумевал. Кажется, он действительно не допускал мысль об истинных причинах ее поведения. Мерлин, это чересчур даже для Рона. Одно дело — не догадываться о ее чувствах к нему, будучи четырнадцатилетним мальчишкой. Другое — не видеть того, что не укрылось, наверное, даже от музыкантов. Зато у Гарри вопросов, похоже, не осталось. Он все-таки поднял глаза и посмотрел на нее. Сколько непонимания и обиды было в его глазах. Гермиона ощутила физическую боль. Чувствуя, что предала их дружбу. В эту секунду она ненавидела Малфоя. Ненавидела сам факт его существования. Забыть. Она дала себе слово. Которое не сдержала. Сегодня время словно издевалось над ней, приобретая самые причудливые формы. Растягивая мгновения в вечность. Или делая гигантские скачки. Гермиона понятия не имела, куда подевались несколько следующих часов. Вот она танцует, вот — смотрит в разочарованные глаза Гарри, а вот уже стоит в парадном зале Малфой Мэнора. Вновь с бокалом шампанского в руке. Она вместе с другими гостями покинула гостиную после впечатляющего ужина и теперь считала минуты до того момента, когда можно будет уйти. Кажется, она ушла из госпиталя, не дав Гарри или Рону шанса потребовать у нее объяснений. Кажется, она даже успела побывать дома, выпить кофе и наспех привести себя в порядок. Роскошный зал требовал отдельного внимания, сил на которое у Гермионы не осталось. Она твердо решила, что пробудет здесь полагающееся приличиями время и уберется подальше от этого места. И от его хозяина. Она не хотела подводить Кингсли и Гарри. Она и так уже достаточно разочаровала друзей. Людей было довольно много. К удивлению Гермионы, Нарциссе удалось собрать общество, в котором почти не наблюдалось бывших Пожирателей. Не считая ее собственного сына. Которого, кстати сказать, до сих пор не было видно. Как и его отца. Стоило отдать хозяйке должное. Вечер проходил вполне спокойно. Сверкали парадные мантии, дорогие и не очень, струились неторопливые разговоры. Менялись блюда и напитки. Гермиона то и дело замечала Нарциссу в компании Кингсли Бруствера. Несколько раз они даже танцевали вместе. И Гермиона непременно задумалась бы над этим, если бы не была так поглощена своими собственными переживаниями. А причина этих переживаний минуту назад появилась в зале. Горло перехватило, а спину лизнул озноб. Да что это? Успокоиться. Сейчас. Просто. Взять себя в руки. — Дорогие гости, друзья, — Нарцисса стояла посреди зала, обращаясь к присутствующим. — Я бесконечно благодарна вам всем за то, что вы откликнулись на наше приглашение. С вашего позволения мне хотелось бы поделиться с вами важным событием. Сегодняшний день принес мне целых два повода гордиться своим сыном. Драко, пожалуйста, — она жестом пригласила Малфоя присоединиться, и тот вышел к матери. Бесстрастный. Ледяной. — Один из этих поводов вы уже разделили с нами. О другом позвольте объявить прямо сейчас. Мой сын, Драко Малфой, сегодня обручился с чудесной девушкой, которую я сочту за честь назвать своей дочерью. Астория, дорогая, прошу тебя. Дамы и господа, Астория Гринграсс, будущая миссис Малфой. Прошу любить и жаловать. Гермиона не слышала аплодисментов. Не слышала задорного свиста молодых людей. Не видела залитые нежным румянцем щеки Астории. Не видела благосклонную и чуть отстраненную улыбку Малфоя, обнимающего невесту. Невесту. Гермиону словно сбил товарный поезд. На полной скорости. Размазывая по безразличной железобетонной туше мягкие ткани, кровь и лимфу. Дробя кости. Оставляя вместо Гермионы Грейнджер отвратительное месиво из раздавленной плоти и хрящей. Уйти. Сейчас. Мерлин, дай мне сил выбраться отсюда. Пожалуйста. Она стала пробираться вдоль стены к выходу. Ей удалось незаметно выскользнуть в темный коридор. Кажется, они переходили из гостиной в зал по другому коридору, широкому и ярко освещенному. Здесь же царил полумрак. Так даже лучше. Гермиона была уверена, что, стоит ей остаться одной, и она разрыдается. Но слез не было. Как и воздуха вокруг. Она просто задыхалась. От боли. Господи, сколько боли. Сколько чертовой боли на земле отмерено именно ей? И почему — так много? Горло залепил ледяной снег. Она не могла глотнуть. Не могла впустить в себя хоть немного кислорода. Она рывком расстегнула золотистую мантию, тускло блестевшую в полумраке коридора. И капля воздуха пробилась сквозь ледяную толщу, наполнявшую ее разодранные внутренности. Гермиона широко открывала рот, цеплялась руками за стены, стараясь не рухнуть на пол прямо здесь. Она слышала свой собственный хрип. И он казался ей оглушительным в гулком пустом коридоре. Нужно выбраться отсюда. Проклятый Мэнор. Гермиона стала перебирать руками, силясь найти выход. Снег, залепивший ее горло, заполнивший легкие, мешал дышать, мешал думать и двигаться. Но она должна. Рывок. Она почувствовала на плечах чьи-то руки и через секунду оказалась в небольшом помещении. Тот же полумрак. Стеллажи с книгами. Стол. Несколько кресел. Зрение работало выборочно, отказываясь фокусироваться на том, кто затащил ее сюда. — Грейнджер, — она ненавидела этот голос. Размеренный, чуть уставший. Ответить Гермиона не могла. Снег оказался теперь во рту, леденя язык, сводя зубы судорогой, сковывая челюсти. Она только смотрела на один из книжных шкафов в дальнем углу. На того, кто так небрежно произносил сейчас ее фамилию, она посмотреть не могла. Просто. Не могла. — Это что, сцена ревности? — насмешливо поинтересовался он. — Это ты зря. Грейнджер? Ответом ему — тишина. Глаза Гермионы привыкли к полумраку, и она решилась посмотреть на него. Он снял парадную мантию и переоделся. Вместо неизменного костюма — брюки и водолазка. Разумеется, черные. Идеально гладкие волосы. Почти белые. Ничего общего с небрежными золотистыми прядями. Как он там говорил? Пара капель снадобья, и дело в шляпе? — Черт, Грейнджер, — он сделал несколько шагов и устроился в одном из кресел, уперев локти в колени и сцепив руки в замок. — Может, объяснишь? Молчание. Отпусти меня, Малфой. — Твою мать. Ты ни хрена не поняла из того, что я говорил тебе. Ты что, думала, что мы станем счастливой парой, потом поженимся, заведем лабрадора, и ты родишь мне маленького Малфоя? — он расстреливал ее своими издевательскими вопросами. Впрочем, расстреливать было уже нечего. То, что еще недавно было молодой сильной женщиной, сейчас разметалось кровавыми ошметками по металлическому остову сбившего ее товарняка. Будущая миссис Малфой. Прошу любить и жаловать. Я бы никогда не позволил тебе оставить свою фамилию. Гермиона многое пережила за последние недели. Гораздо больше, чем помолвка мужчины, с которым она была всего сутки. Но это было контрольным выстрелом. — Грейнджер, — позвал он требовательно. — Ты же всегда была умной девочкой. Ты что, заразилась от Уизли потомственным идиотизмом? Не разочаровывай меня. Там другая жизнь. Там другой я. И я не собираюсь смешивать два этих мира. Неужели ты не понимаешь? Нет, она не понимала. И хорошо, что не понимала. Ибо понять подлость значило признать ее. А Гермиона подлости не признавала. Не терпела. И не прощала. Откуда-то взялись силы. Снег, уже почти полностью поглотивший ее, вдруг стал исчезать. Таять и обваливаться влажными рыхлыми кусками под напором поднимающегося гнева. Такого чистого. Такого согревающего. Правильного. И она вздохнула полной грудью. И заговорила. — Тебе необходимо лечение, Малфой. Во-первых, у тебя раздвоение личности. Об этом я тебе уже сообщала. А, во-вторых, у тебя больная фантазия и навязчивые галлюцинации. Малфой, до той поры насмешливо смотревший на нее исподлобья, убрал локти с колен и откинулся в кресле, словно приготовившись лицезреть чрезвычайно занимательную сцену в театре. — Ты болен. Если хоть на одну секунду допустил мысль о том, что я хочу быть с тобой. Мы очень недурно провели время, признаю. Можно даже как-нибудь повторить. Если Астория конечно, не будет возражать, — она коснулась указательным пальцем кончика носа, словно что-то вспомнив. — Ах да, тебе же наплевать на такие мелочи, как верность. Прости, забыла. Зато я вряд ли забуду, что ты подлый, малодушный гаденыш, возомнивший себя невесть кем. А на деле — просто трус, не находящий себе места. Ты бежишь сам от себя. Пытаешься бежать. Очень жалкое зрелище. Ты жалок, Малфой… Гермиона не договорила. Она видела, как менялось выражение его лица. От издевательски заинтересованного до пугающе яростного. И все равно не остановилась. Пока он не заставил ее. Одно стремительное движение, и вот он уже схватил ее лицо. Вновь. Как уже было однажды в министерстве. Но на этот раз она не позволит. На этот раз у нее есть силы. Ее абсолютный, ясный, как само небо, гнев. Изо всех сил она толкнула его двумя руками, и, к ее изумлению, ему пришлось сделать пару шагов назад, чтобы не упасть. Гермиона воспользовалась его замешательством и ринулась к выходу, но он был быстрее. Доставать палочку не было никакого смысла. Что она могла? Наколдовать воды? Чтобы он напился, прежде чем убьет ее? Малфой поймал ее в нескольких шагах от спасительной двери. Схватил за плечи и впечатал в стену, нависнув над ней, почти касаясь ее лба своим. Кажется, она услышала треск собственного позвоночника. От боли потемнело в глазах. Но она не собиралась так просто сдаваться. — Убери от меня свои мерзкие руки, Малфой. Или ты хочешь, чтобы я закричала? Как думаешь, кто ворвется сюда раньше? Гарри, который размажет тебя, как паршивого таракана? Или твоя драгоценная маман? Интересно, как ей понравится, что ты трешься в магловских барах и трахаешь грязнокровку? Малфой задохнулся от гнева. Гермиона видела, как он борется с собой. Чтобы не убить ее прямо здесь. Она ошиблась. Драко действительно боролся. Но с другим желанием. С тем, что было гораздо сильнее. Боролся. И проиграл. Он прижал ее к стене всем весом, не давая дышать, не позволяя пошевелиться. И смял ее губы. Одной рукой больно надавил на хрупкий подбородок, заставляя открыть рот, врываясь в нее твердым злым языком. Топя ее в своем гневе. А она отвечала. Черт побери все на свете. Она отвечала ему. Это был не поцелуй. Две ярости сплелись в одну, две ненависти соединились в единую темную субстанцию. Два ядовитых языка сомкнулись в безумном желании причинить боль. Малфой зарычал. По-настоящему. Так, что она действительно испугалась и на секунду вынырнула из того безумия, в которое он тащил ее. А он, рыча, ухватил зубами ее нижнюю губу и сомкнул челюсти, пока не почувствовал вкус ее крови на своем языке. Гермиона вцепилась в его волосы, то ли отталкивая, то ли прижимая к себе. Она не чувствовала боли. Он оторвал тонкие руки от своих волос и прижал к стене над ее головой. Отступил на полшага. Таким Гермиона его еще не видела. Он был похож на мечущегося раненного зверя. Стальные глаза ярко горели, пугая ее. Рот изогнулся в зверином оскале, обнажая белые зубы, испачканные ее кровью. Но испугаться по-настоящему на не успела. Потому что он снова бросился на нее. Целуя, нет не целуя. Раздирая ее на части. Языком, руками, зубами. Кажется, от нее почти ничего не осталось. Он сметал ее с лица земли. Заставляя подчиняться его первозданной, звериной злости. Одной рукой он схватил ее за волосы на затылке, а другой сдирал с плеч тонкую мантию, под которой было узкое платье цвета топленого молока. Он задрал подол и сжал ее бедро так, что она вскрикнула. Ему было наплевать на ее крики. — Ты хотела знать, какой я? Ты ведь об этом думала в госпитале? Я покажу тебе, Грейнджер, — человек не может так говорить. Это был не голос. Хрип, вой — что угодно, но не живой человеческий голос. Малфой потащил ее куда-то. Кажется, она пыталась сопротивляться. Или нет? Ему было все равно. Нет, она не сопротивлялась. Разве те, кто сопротивляются, разрешают своему языку проникать почти в его глотку. Вылизывать небо. Разве, когда сопротивляются, запрокидывают голову, позволяя хищным укусам оставлять следы на тонкой коже? Разве впиваются пальцами в напряженную, окаменевшую спину? Разве стонут так бесстыдно? Они напоролись на кресло. И потом еще на одно. Он снова толкнул ее, на этот раз вминая в книжный шкаф. Книги посыпались на них, больно попадая по плечам. Наплевать. Царапая кожу ногтями, Гермиона содрала с него водолазку. Его кожа почти светилась в полумраке кабинета. Бледный, с растрепанными светлыми волосами и окровавленными губами, с полыхающим безумием взглядом — он не был похож на человека. Он оторвал ее от шкафа. На пол вновь полетели тома в старинных переплетах. — Сейчас. Сейчас ты узнаешь, Грейнджер, — его била крупная дрожь. Он резко развернул ее и прижал спиной к себе, въедаясь в шею зубами. Он даже не пытался целовать ее. Это было все, что угодно, но не поцелуи. Он кусал ее, поедал, жалил. Жрал. Но не целовал. Малфой положил одну руку ей на живот, а другую — на спину и силой заставил согнуться и лечь грудью на большой письменный стол. Он задрал ее платье до самой талии, а белье просто разорвал, кажется, даже не заметив. Трясущимися руками расстегнул ремень и избавился от брюк и белья. Болезненно налившийся член легко скользнул в нее, абсолютно мокрую. Абсолютно готовую. Гермиона кричала. А он зажимал ей рот ладонью. Она впивалась зубами в его пальцы, но он не отнимал руки. Другой рукой он накрыл ее ладонь, упиравшуюся в стол. И их пальцы переплелись. Так неправильно нежно. Среди сжигающей заживо ярости. Драко вбивался в нее так сильно, что тяжелый дубовый стол ходил ходуном. Не пуская ее крик наружу, он еле сдерживал свой собственный. Грейнджер выгибалась, как сумасшедшая. Рычала в его ладонь. И просто истекала. Он чувствовал ее, тугую и набухшую. И начисто лишался последнего рассудка. И вот — она почти затихает. Он знал, что это. Знал, что через мгновение почувствует, как раскаленная плоть сокращается вокруг него. Он отнял руку от ее рта, зная, что она больше не закричит, и опустил вниз, между ее широко расставленных ног. Когда он коснулся ее, Гермиона вскинула голову и подалась назад, глубже насаживаясь на него. Отпустил ее пальцы и сжал рукой грудь, одну, затем другую. Находя сквозь плотную ткань сосок, сжимая и тираня нежную кожу. Другая его рука описывала круги, адские круги, один за другим, в такт движению его бедер. Он наклонился к ней и приказал: — Молча, Грейнджер. И она послушалась. Замерла, чтобы в следующий миг сорваться в абсолютное ничто. Стать никем. Разорваться на части, погружаясь в раскаленную бездну. Малфой не мог позволить ей пережить это в одиночку. И последовал за ней. Он пришел в себя первым. Обессилено сел на пол возле стола. Он ничего не хотел. Нет. Он хотел, чтобы она никогда не приходила в тот бар. Или чтобы он опоздал, и она успела удавиться. Она одевалась. Впрочем, одевать было особенно нечего. Ее белье он порвал, нужно было лишь одернуть платье. И набросить мантию. Он не смотрел. С трудом поднялся, колени отвратительно дрожали. Кое-как натянул одежду на уставшее тело. Она стояла посреди кабинета. Рассеянно мяла в руках свою мантию, так и не надев ее. Разбитая. Потерянная. Красивая. Черт, Грейнджер, какого хрена ты стала такая красивая? Но спросил он не это: — Надеюсь, ты найдешь дорогу и уберешься, наконец, из моего дома? Ее голос, как тень: — Не беспокойся. Он все не уходил. Все стоял у двери, запустив руки в карманы. Что это такое? Что это поднимается в душе? Нет, он не станет придавать этому значения. Она сама напросилась. Нарвалась. В пекло Грейнджер. Она все сломала. Спутала все карты. Он так хорошо все придумал. Быть верным клятве там и оставаться собой здесь. Разве не гениальная была идея? Две жизни, два мира. Какого беса она влезла в оба? И не отпускает. Крепко держит своей этой чертовой искренностью. Такой чистой и настоящей. Какого дьявола ему хочется подойти? К ней. Обнять. Попытаться вместе пережить то дерьмо, в которое они так грандиозно вляпались. Почувствовать горячие слезы на плече. Не ври себе. Ты же видел. Мокрые дорожки под глазами. Грейнджер еле сдерживается. Может, вдвоем у вас есть шанс? Выйти через черный ход, перенестись в Лондон. И вместе что-нибудь придумать. Посмотри на нее. Да не трусь ты хоть сейчас. Посмотри. Ты ведь знаешь, что это она. Ты ведь не привык врать себе. С ней правильно. С ней так, как должно быть. С ней не нужно бегать, играть в переодевания, устраивая цирк из собственной жизни. Она. Приняла бы. Тебя любого. И ты это знаешь. Просто. Забери ее сейчас отсюда. Маленький зверек внутри него, почти забитый фамильным тщеславием, с надеждой приподнял голову. Но почти сразу спрятался. Все. Вали отсюда, Малфой. Вычеркни ее. Вытрави из себя. Да. Да, так будет правильно. Когда тяжелая дверь за ним закрылась, Гермиона опустилась на пол и, наконец, разрыдалась.