Altera vita

Чей-то случайный ход, Фатальный поворот. Мы друг друга на этой спирали Обретали и снова теряли. И остается нам, холодным городам Просто ждать, когда станет теплее, И дышать, ни о чем не жалея

Нужна. Пять букв. Пять непростительных заклятий прямо в сердце. Одно за одним, беспощадной очередью. Н у ж н а. Обычно он забывал обо всем, стоило ему оказаться среди сотен тускло мерцающих склянок с образцами. Ясная тишина лаборатории успокаивала. Это — его. Его дело. То немногое, что принадлежало только ему, чем ни с кем не нужно делиться, за что не нужно оправдываться. Здесь он не работал, но творил. Забывая, выбрасывая из головы, не придавая значения. Все — мирское и глупое. Здесь — его искусство. Так было с самого начала. Как только он понял, что это — его. Здесь, в полумраке, над котлом с мерцающим отваром он чувствовал себя дома. Мэнор, как и его лондонская квартира, принимал лишь часть его. Здесь же он помещался весь, целиком. Без противоречий и игр. Здесь честолюбие. азарт и талант волшебника Драко соединялись с творчеством и терпением музыканта Тома. И этот союз рождал шедевры. Его очень дорогие шедевры. Долгое время о его лаборатории не знала ни одна живая душа. Пока черт не дернул его впустить сюда журналистов. Это был его первый триумф в зельеделии, первое авторское изобретение. Тщеславие и гордыня застили глаза, он жаждал славы и признания, скупал все газеты, которые печатали о нем. И в конце концов, согласился на предложение Пророка сделать обширный репортаж о себе. И среди прочего — показать свое убежище — лабораторию. Никто и никогда не беспокоил его здесь, ведь он так и не раскрыл местонахождение лаборатории. Но факт того, что само ее существование больше не было тайным, его смущал. Он все подумывал о переезде, но с этим выходило столько мороки, что он каждый раз откладывал. Он сбегал сюда каждый раз, когда не знал, что делать дальше. Ведь здесь все было ясно. Работать. Думать. Творить. Сегодня у него не получалось ни то, ни другое, ни третье. Он думал, что спятил еще после встречи с Грейнджер в туалете «Зала ожидания». Как он ошибался. По-настоящему он съехал с катушек после своей помолвки. После того, что случилось в кабинете. Оставив ее там, растоптанную, униженную до последней крайности, он отправился на кухню, приведя в смятение домовиков. Опрокинул в себя стакан огневиски и, захватив с собой бутылку, покинул Мэнор, даже не попрощавшись с матерью. Аппарировал в Лондон. Бродил по улицам, опустошая бутылку. Город был затянут туманом, как и его сознание. Кажется, он был в «Зале ожидания». Или нет? Он почти ничего не помнил из той ночи. Проснулся утром у себя в квартире, в облике и одежде волшебника. Лихорадочные и мучительные попытки вспомнить события ночи прервал телефонный звонок. Эйден сообщил, что Дория была убита ночью в баре. Ночью. В баре. Он не хотел ни о чем думать. Аппарировал в поместье, благо, матери не было дома. Послал сову Забини. Потом — Хогсмид, Грейнджер, попойка с Блейзом, статья, Грейнджер… Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер. И еще Астория. Драко затошнило. Он не знал, кого из них ненавидит больше — Грейнджер или Гринграсс. Разница была в том, что ненависть ко второй была вялой и бледной, почти брезгливой. Он представить себе не мог, как сможет с ней спать. Не то, чтобы он решил хранить верность Грейнджер, конечно. Но именно Астория вызывала в нем признаки преждевременного полового бессилия. Бледная вобла. Глупая и прозрачная. Фу. Ему всегда нравились живые и сильные девушки. Любопытные. Звучные. Такие, как Пэнс, такие, как Дория. И да, такие, как Грейнджер. Что делать с еле теплой Гринграсс, он понятия не имел. Она не была ему нужна. В отличие от той, другой. И снова пять букв. Набатом по вискам. Малфой вынырнул из своих мыслей, вскинул голову и прислушался. Стучало не в висках. Снаружи с грохотом рушились его защитные заклинания. Он метнул затравленный взгляд туда, где лежала палочка. Другой конец комнаты. Черт возьми, он не успеет. Ладони вспотели, а затылок похолодел от страха. Нужно попытаться. Он кинулся к палочке, но в этот миг дверь в лабораторию разнесло в щепки, а на пороге, среди искр и опадающего деревянного крошева появилась Гермиона Грейнджер. — Твою нахрен мать, — заорал он, стыдясь своего испуга. — Какого дьявола ты сюда явилась? Взмах тонкой руки, и он впечатался в кресло, из которого вскочил мгновение назад. Еще один взмах. Холодное: — Инкарцеро. Тугие веревки намертво примотали руки и ноги к креслу. — Ты спятила, Грейнджер? — завопил он. И возненавидел себя за это вопль. Вопль тринадцатилетнего мальчишки. Загнанного в угол, злобного и униженного. В голове вспыхнул его собственный образ на приеме в Мэноре — недоступный, отстраненный, безупречный. Два взмаха, одно слово — и она разнесла все это в мелкие щепки, вроде тех, что остались от двери. Она еще раз взмахнула палочкой, и в воздухе появился небольшой изящный стул, на который она аккуратно присела. Малфой не мог заставить себя перестать любоваться ею. Он ненавидел ее. Готов был придушить собственными руками, если бы только смог освободиться. Готов был перегрызть ей горло. Все, что угодно. Но заставить себя не смотреть не мог. Грейнджер была пугающе красива в своем гневе. Прямой и ясный взгляд, вскинутый подбородок, безупречная осанка. И безупречная магия. Он снова недооценил ее. Не увидел предел. Не заметил, как перешел границы дозволенного. Она снова обманула его своими слезами, своей беспомощной искренностью. И теперь он платит за свою глупость и самонадеянность. Сидя перед ней, привязанный к собственному креслу в собственной же лаборатории. Предоставленный ей на растерзание. Он решил, что говорить больше не станет. Пусть молчит, сколько ей заблагорассудится. Его решения хватило ровно на полминуты. — Развяжи меня, Грейнджер, сейчас же, — блять, до чего же жалко выходит. Вместо гневного рыка, беспомощное злобное мяуканье. Очевидно, она подумала о том же. Нехорошо усмехнулась и заговорила: — Добрый вечер, Малфой. Для начала прекрати дергаться. Это смешит меня, а я пришла поговорить с тобой серьезно. Он до звона в ушах сжал зубы. Но метаться, пытаясь освободиться, перестал. — Молодец, Малфой. А теперь слушай. И слушай очень внимательно, ибо даже одно упущенное слово может стоить тебе очень дорого, — закинула ногу на ногу, положила руки на подлокотники, вскинула голову. — Ты больше никогда ко мне не подойдешь и не прикоснешься. Не позволишь себе ни единого слова, ни единого взгляда. Исключение составляют лишь ситуации, напрямую касающиеся моей работы. Но таковых будет немного. И вот одна из них. В память о тех мгновениях, когда ты был похож на человека, а не на подонка, я даю тебе шанс. У тебя есть одна единственная, первая и последняя, возможность поведать, где ты находился в ночь убийства Дории Диас. Если твое местонахождение не подтвердится, тебя арестуют и объясняться ты будешь уже с мистером Поттером. Малфой молчал. Он испытывал сейчас такое адское количество эмоций, что уже почти не мог с ними справиться. Подбородок дрожал от бессильной ярости, и ему казалось, что вот-вот он услышит, как клацают его зубы. И она услышит тоже. Не позволяй ей. Ты можешь. Ну же. — Грейнджер, — почти он, почти Малфой. — Это тебя так из-за статьи коробит? Гермиона приподняла бровь. — Нет. Меня, как ты выразился, коробит от того, какая ты беспринципная себялюбивая сволочь. Но сейчас не об этом. Сейчас о твоем аресте. Ты хочешь общую камеру? Или тебе нужно две? Для тебя и того парня из бара — милого обаятельного Томми? Даже не знаю, как все многообразие твоих личностей поместится в одной камере. Он понимал, что Грейнджер не шутит и не пугает. Нужно объясняться. И он поставил на то, на что обычно ставила она. На правду. — Я не помню, Грейнджер. Гермиона подалась вперед, сцепила руки в замок, обхватив колено. — Прекрасно, авроры помогут тебе прояснить память. Как думаешь, сколько времени мой патронус будет добираться до Гарри? — Я правда не помню, — к черту потуги быть таким или эдаким. Ему всерьез грозил Азкабан. И Малфой стал сбивчиво рассказывать ту часть событий, которую помнил. — Я аппарировал из Мэнора в Лондон сразу после того, как мы… Как ты… Отчего-то он не мог продолжить. Зато она могла: — После того, как ты унизил меня, потом трахнул, а потом опять унизил, — безжалостно подсказала Гермиона. Каким же идиотом нужно быть, чтобы недооценивать ее. Таким идиотом, как ты, Малфой. — Грейнджер, я говорю, как есть. В ту ночь я надрался. И почти ничего не помню. Я слонялся по Лондону почти до утра. Как попал домой, не помню. Проснулся в квартире. Мне позвонил хозяин бара, помнишь, такой высокий, темноволосый? Сказал, что Дория погибла, но врачи не могут назвать причину. Все. — Тебя вызывали в полицию? — Нет…я не знаю, я аппарировал в Мэнор, и больше пока не появлялся ни в баре, ни в своей квартире. Развяжи меня, Грейнджер. Она готова была убить себя за это, но она верила ему. Никоим образом Гермиона не смогла бы этого объяснить, но она верила, что он говорит правду. Однако снимать заклятие не спешила. — У тебя двадцать четыре часа, Малфой. Ищи свидетелей. Соседи, прохожие, кто угодно. Время пошло. Гермиона поднялась и направилась к выходу. Под ногами хрустели ошметки двери. Она оглянулась: — Эй, Малфой. Еще только один вопрос. Ты ее любишь? Он усмехнулся и стал похож на самого себя. Наглого и самовлюбленного. От этого стало легче им обоим. Эта ухмылка все ставила по своим местам. — Я никого не люблю, Грейнджер. Я просто не умею. Она только кивнула. Приняла. Вскинула руку. — Фините Инкантатем, — и исчезла.

***

Она могла бы наполнить ванну магией, но ровный шум воды успокаивал. Мама всегда набирала ей полную ванну, добавляла в воду соль и пену, приносила чай с бергамотом, и все обязательно становилось хорошо. Гермиона повторила все в точности по маминому рецепту. Вода, много пены, запах мускуса и гардении. В пряный маслянистый аромат вплетается терпкий бергамот. И дерзкий лимон. Она не представляла себе, как можно пить чай без лимона. И с сахаром. Извращение какое-то. Гермиона слабо улыбнулась своему отражению в почти полностью запотевшем зеркале. Бледное лицо, совершенно измученные глаза. Красота. Слишком много сил она потратила на визит в лабораторию Малфоя. Но гордилась собой невероятно. Впервые с их памятной встречи в баре, игру вела она. А он только беспомощно огрызался. Гермиона и не знала, какое это приятное чувство — ощущение женского превосходства. Но так же, как в ее ванной переплетались ароматы, в ее душе тесно сплелись чувства. И превосходство было далеко не ведущей нотой в этом букете. А ведущей была горечь. Такая всепоглощающая, что хотелось разорвать, разодрать ногтями грудь, разбить грудную клетку, чтобы только эта горечь излилась из нее, чтобы ее стало хоть немного меньше. Делай что должно, и будь что будет. И она делала. А должно было собрать остатки гордости и довести расследование до конца. Должно было не опускаться до пошлой мести и дать Малфою шанс оправдаться. Должно было лишить его возможности прикоснуться к ней, сбивая с толку. Должно. Вот только хотелось ей не этого. Хотелось обратно в тот день, к нему, сложному и задумчивому, простому и веселому. К разному — к нему. Все закончилось. Пожалуй, не стоило и начинать. Гермиона снова взглянула на свое отражение. И горько улыбнулась. Стоило. Несколько часов счастья, такого убийственного, такого, которое она не испытывала никогда — эти несколько часов стоили всего не свете. Жаль, что теперь это — прошлое. Она сделала все, что могла. Нашла общий знаменатель. Им были двадцать четыре часа, которые она дала ему. Дальше пусть Поттер и Малфой разбираются сами. У нее больше не было сил. Гермиона скинула халат, опустилась в воду и прикрыла глаза. Господи, как чудесно. Ароматный пар окутывал ее теплым облаком, обещая, что время все излечит, что обязательно станет легче. Когда-нибудь. Она сделала первый глоток чая и почти заурчала. Как давно она не баловала себя. Ее пенную негу разорвал звонок в дверь. Гермиона опустилась под воду с головой, оставляя снаружи навязчивые трели. Нет, открывать она не станет. Однако у того, кто бесперебойно жал на кнопку звонка, было иное мнение на этот счет. Гермиона застонала и заставила себя выбраться из ванной, закутаться в халат, добраться до входной двери и распахнуть ее. И тут же захлопнуть. — Это становится традицией, Грейнджер. Ты всех гостей так встречаешь? Или мне одному оказана такая честь? — Пошел вон, — громко проговорила она. — Я принес книгу. Ты просила, помнишь? Я ее нашел. Дверь снова распахнулась. Однако войти она ему не позволила, проворно выскочив на крыльцо прямо в банном халате. Малфой прикрыл глаза. Она была вся розовая, влажная и душистая. — Что это — мускус? И еще цитрусовые — лимон и бергамот. И еще что-то… Точно, гардения. Хмм, гардения и мускус? Интересно, Грейнджер. — Книгу, Малфой. И катись. Очевидно, что ты нарушаешь условия, которые я поставила. Я сейчас же вызову сюда авроров, — отчеканила Гермиона. Не глядя на него. Ощущение превосходства, которым она наслаждалась, испарилось. Сейчас — в одном только халате, без палочки — она чувствовала себя совершенно беззащитной. И, не поднимая глаз, чувствовала, знала, как он смотрит на нее. — Нам нужно поговорить, Грейнджер. Посмотри на меня, — он поднял руку, попытался прикоснуться к ее лицу, но она так резко отшатнулась от него, что врезалась спиной в дверь. И зашипела: — Книгу и катись, Малфой. — После того, что ты сегодня учинила в моей лаборатории, мне бы следовало тебя придушить, Грейнджер, — проговорил он зло. — А вместо этого я полдня искал твою чертову книжку. И нашел. И принес тебе. — Так отдай и можешь быть свободен, — Гермиона из последних сил заставляла себя смотреть на его кеды. Явился милым-милым Томми. Еще бы. — Впусти меня. Я хочу поговорить, — терпеливо попросил он. Гермиона только покачала головой. — Хорошо, тогда поговорим здесь, — и он уперся ладонями в дверь, по обе стороны от ее лица. Щеки тут же словно обожгло. — Пошел. Вон. Малфой, — выдавила Гермиона. — Книгу можешь оставить себе. — Сейчас уйду, — пообещал он, не отнимая рук. — Только ты должна понять одну очень важную вещь. На таких семьях, как моя, держится весь наш магический мир. Иначе — мы давно бы затерялись среди маглов, и наше волшебство было бы утрачено. Я не знаю, как ты с твоими мозгами можешь этого не понимать. Род Малфоев пережил десятки, даже сотни королей, министров, Дамблдоров и Темных Лордов. Переживет и Поттера с Кингсли. Именно благодаря тому, что мы неукоснительно соблюдаем традиции, блюдем чистоту крови. Не кривись, Грейнджер. — Гарри рассказывал мне о Мраксах. О семье Волдеморта. Они тоже блюли чистоту крови, Малфой. И повыродились к черту. Чего и вам желаю, — прошипела Гермиона, вцепилась в его запястья и вырвалась-таки на свободу. Но вместо того, чтобы спрятаться от него за спасительной дверью дома, он зачем-то помчалась по подъездной дорожке к шоссе. Босиком по холодному гравию. Малфой ринулся за ней. Он почти догнал ее, когда ослепительно сверкнули фары, отбрасывая на стену дома их косые яркие тени. Гермиона ничего не успела понять. Малфой схватил ее за руку и дернул с такой силой, что она повалилась на землю. Скрип тормозов и затем — оглушительный хлопок. Снова скрежет колес по асфальту. Что-то тяжело рухнуло рядом с ней. И все. Тишина. Гермиона ошалело заозиралась, не в силах понять, что произошло. И услышала стон. Огляделась — никого. Снова стон. Опустила глаза. Неясный свет уличного фонаря выхватил из темноты абсолютно бледное лицо. Ни единой краски. Побелевшие губы. Над верхней — испарина. Она хотела закричать, но голоса не было. Гермиона на четвереньках подползла к Малфою. Какая странная на нем футболка. Рисунок на ней словно меняется. Он снова застонал, и Гермиона поняла. Это не рисунок, это расползается по светлой ткани пятно крови. Прямо на груди. Она снова хотела закричать, но что-то больно сдавило горло. Нужно ему помочь. Палочка. Гермиона вскочила, но он остановил: — Не нужно, Грейнджер, — полусвист-полухрип, почти не разобрать. — Потерпи, потерпи, пожалуйста, я сейчас, я только за палочкой… — бормотала она, но ледяные пальцы слабо сжали ее запястье. — По…поздно, Грейнджер, — выдохнул. Почти беззвучно. Слезы лились по щекам, мешая смотреть на него. Еще стон. Еле слышный. Гермиона снова попыталась встать. — Останься. Еще немного… Где-то совсем близко, в конце ее улицы, завыли сирены. Гермиона молилась своим и чужим богам, чтобы это была Скорая. — Драко, Драко, пожалуйста, тебе нужна помощь, — взмолилась она. — Я очень быстро, правда. Он что-то прохрипел, не разобрать. Гермиона склонилась над ним. Ее слезы градом сыпались на мертвенно-белое лицо. — Говори, Драко, ну же говори со мной, — она не знала, шепчет ли, кричит ли. Самое страшное, что она тоже понимала — поздно. Она нащупала пульс. Почти нет. Господи. — Я… я соврал, Грейнджер… Соврал, — выдохнул Малфой. И закрыл глаза.