Altera vita

Приказа верить в чудеса не поступало Би 2 Волки

Живи, Малфой. Пожалуйста, живи. Слова метались в голове дикими птицами. Бешено бились, не находя места. Живи. Малфой. Наверное, она устала. Наверное, замерзла. Наверное. Любой нормальный человек устал бы и замерз, просидев полночи в холодном больничном коридоре в банном халате. Но она не чувствовала ни холода, ни усталости. Только страх. Огромный, заполнивший больничный коридор, стекающий по стенам, выливающийся из окон больницы и струящийся по сырым улицам города. Дальше и дальше, заполняя весь мир. Страх за него. За его жизнь. Страх, доведенный до состояния культа. Страх, отрицающий любую относительность. Друг, враг, хороший, плохой, свой, чужой — все это относительно. Страх за него — абсолютен. Часы над постом дежурной сестры сообщили Гермионе, что она сидит здесь уже пятый час. Уже пятый час она верный адепт своей новой религии — страха.

***

…Сирены, которые она услышала, действительно принадлежали скорой. Наверное кто-то из соседей услышал стрельбу и позвонил в службу спасения. Гермиона еще не до конца это осознала, когда кинулась наперерез машине, отчаянно раскинув руки. Босая, в одном только халате, она размахивала руками и что-то кричала, не оставляя водителю неотложки выбора. Он затормозил, выскочил из машины, стал что-то орать в ответ. Гермионе никак не удавалось взять себя в руки. Обычно хладнокровие и рассудительность брали верх даже в самые отчаянные минуты. Но не сейчас. Сейчас она слишком боялась за него. Она хватала водителя скорой за руки, тащила туда, где лежал Малфой, пыталась что-то объяснить. Наконец, из машины вышли двое медиков и, сообразив, в чем дело, кинулись туда, где умирал самый важный для нее человек. Или уже умер. Ей казалось, что прошли одна, две, три вечности, пока врач пытался нащупать его пульс. Кажется, ее собственное сердце перестало биться. Пока она не услышала: — Пульс слабый, нитевидный. Реанимация. Быстро. Пульс. Какое дивное, невообразимо прекрасное слово — пульс. Оно означало, что его сердце бьется. Оказалось, что на земле нет ничего важнее, чем его сердце. Которое продолжало биться. Дальше — бесконечно долгая дорога в больницу. И его лицо. Иссиня-белое. Бисерины пота над верхней губой. Взмокшие виски. Тонкие веки, темные ресницы. Ее терзала только одна мысль. А что, если сегодня она смотрела в его глаза в последний раз? Что, если он больше никогда не распахнет ресниц, не ухмыльнется и не произнесет «Грейнджер» так, как умел только он. Вдруг больше никогда? Никогда. От ужаса захотелось кричать, и она впилась зубами в собственный кулак. Тем временем на лицо ему одели кислородную маску. Вдоль руки — пластиковая змейка капельницы. Малфой и магловская медицина. Мерлин, она без палочки. Он — тоже. Какие же они беспомощные без своей магии. Оставалось только полагаться на умения лондонских врачей. И верить. И она верила. Заставляла себя. Собирая последние силы. Верила. Четыре часа подряд. У нее больше не осталось ничего. Только вера. В Мерлина, в Одина, в Зевса Громовержца — она верила в любого бога. Оказалось, что в коридорах реанимации атеистов не бывает. Как мелко, как ничтожно было все, что они делили. Как там сказал Кингсли? Никогда не позволяй молве влиять на твой выбор. А они позволили. Он боялся. Она боялась. Как глупо было все то, чего они боялись. Вот теперь-то она поняла, что такое бояться по-настоящему. Странно, что даже в дни Войны она не испытывала такого страха. Тогда была Цель. Борьба. И она боролась. Сейчас — только вера. Вера и страх. Гермиона тонула в своем страхе и неизвестности. И только она подумала, что сидеть вот так в бездействии нет больше никаких сил, как в конце коридора показался врач. Молодой и энергичный. Подошел ближе и опустился на больничную скамью рядом с ней. Она не повернулась. Не могла. Боялась. До сегодняшней ночи Гермиона Грейнджер и не подозревала, что она такая трусиха. — Он жив. Вся тяжесть мира покинула ее плечи. И опустилась вновь, когда она услышала: — Пока жив. Гермиона заставила себя повернуть голову. Врач продолжал. Он говорил короткими, рубленными фразами, очевидно, понимая, что только так она и могла сейчас получать информацию. Это был один из самых коротких и самых важных разговоров в ее жизни. — У него громадная потеря крови. Необходимо переливание. Редчайшая группа. У нас нет достаточного количества донорского материала. — Какая? — голоса не было, пришлось откашляться и повторить, — какая у него группа крови? — Четвертая отрицательная. — Как у меня. — Идемте. Она встала. Вдох. Выдох. Его кровь и его жизнь. Выбор очевиден. Схватила врача за руку. — Доктор. Это очень важно. Он никогда не должен об этом узнать.

***

Гермиона лежала на больничной кушетке и наблюдала, как прозрачный пакет над головой наполняется ее кровью. Ее грязной кровью. Которая очень скоро заструится по венам Малфоя. По венам, в которых течет сама история магического мира. Она вспомнила свои мысли в день его помолвки. Одна кровь должна заструиться по их жилам, чтобы она простила. Что ж, госпожа Судьба, Ваша ирония невообразимо жестока. Она простила ему все еще в машине, глядя на полупрозрачные веки. Под которыми прятались его удивительные глаза. Глаза, в которых она видела столько всего. Презрение. Страх. Боль. Ненависть. Обиду. И что еще важнее — она видела в них нежность. И радость. И даже — счастье. Она простила. И перестала себя обманывать. Приняла три факта. Всего три. Первый. Она любит. Вопреки всему и вся. Она любит Драко Малфоя. Второй. У них теперь одна кровь. И третий. Он никогда не узнает ни о первом, ни о втором. Ибо она не сможет сказать ему одно, утаив другое. Да и вряд ли хоть что-то будет иметь значение, когда он узнает, чья кровь сохранила ему жизнь. Он никогда не простит ей этого. Гермиона готова была поклясться, что Малфой предпочел бы ее крови смерть. А значит, он никогда не примет ни ее, ни ее любви. Что ж. Этой ночью она заплатила за его жизнь двойную цену.

***

Было очень больно. Так больно, что не хотелось дышать. В груди горел адский костер, обжигая ребра, плавя кости. В голове — бессвязные обрывки событий. Он приехал к Грейнджер. Они ссорились. Она пожелала ему последовать примеру Мраксов и выродиться к чертовой матери. Это последнее, что он помнил более или менее четко. Потом — только вспышки. Дикая боль в груди, сирены, чьи-то голоса, среди них ярче — ее голос. Крик. Отчаянный. И боль. Боль, боль, боль. Он и не знал, что ее бывает так много. Он заставил себя открыть глаза. И очень зря. Свет лезвием полоснул по зрачкам, заставляя снова прикрыть веки. Когда глаза привыкли к свету, он мгновенно понял, что находится в магловской больнице, дернулся с досады и чуть не сдох от боли. Значит, Грейнджер не придумала ничего умнее, чем притащить его сюда. Умница. Он без документов и денег. И без палочки. Первое означало, что он никто в мире маглов. Второе — что он никто в мире волшебников. Он не может шевелиться. Он дышать-то может с трудом. Драко скосил глаза и увидел торчащую из вены иглу. Нет, он не настолько влился в магловский мир. Тыкать в него иголками, дикие дурни. Варвары. Тупицы. Так, Малфой, ты жив и ты злишься. Это хорошо. Тебе больно даже дышать, это плохо. Ты понятия не имеешь, в какой ты больнице, где Грейнджер, которая тебя сюда приволокла, и что вообще нужно делать в таких случаях. Наверное, нужно кого-то позвать. Драко попытался издать хоть какой-то звук и на мгновение ослеп от боли. И дальше что? Лежать здесь куском мяса? И тут он услышал знакомый голос. Голос, который он хотел бы слышать в самую последнюю очередь. Голос все приближался. Дверь распахнулась, и злость затмила боль. Поттер. Разговаривает с человеком в белом халате. Не иначе — магловский целитель. Варвар, натыкавший в его руку иголок. — …хорошо, доктор, мы выполним все рекомендации. Мистер Сэлтон будет находиться под нашим неусыпным контролем двадцать четыре часа, даже не сомневайтесь. Ох, как Малфою не понравились эти «двадцать четыре часа». Драко скосил глаза на дверь. Типичное выражение лица врача не оставило сомнений. Он под Империо Поттера. Он никогда еще не чувствовал себя более беззащитным. Он совершенно парализован, боль не позволяет даже говорить, он в магловской больнице в полном распоряжении Поттера. Хуже и быть не может. Оказалось, может. За спиной Поттера появился Уизли. Малфой захрипел и вновь попытался что-то сказать. И вновь — только боль. Тем временем Поттер и Уизли спровадили врача и вошли в палату. Уизли прикрыл дверь, отвратительно ухмыляясь. — Ну что, урод? Не подох? А жаль… — Рон, мы же договорились. Что омерзительнее — благородство Поттера или злорадство Уизли? Пожалуй, первое. Поттер достал палочку, рыжий при этом продолжал нехорошо ухмыляться. Ненависть Малфоя достигла своего предела. Мерлин всемогущий, дай мне только выбраться, и я припомню этим двоим их визит. Этот липкий страх. Я даже хрипеть не могу. А эти уроды пришли сюда с палочками. Врачи под Империо. Они могут делать со мной все, что угодно. Мерлин, дай мне выбраться. Поттер взмахнул палочкой, направляя ее прямо в грудь Драко. — Вулнера санентур, — палочка едва коснулась бинтов на груди. И боль отпустила. Малфой что-то просипел. Боли не было. Но и слов не было. Не благодарить же Поттера, в самом деле. Оказалось, в этом они солидарны. Поттер сухо произнес: — Не благодари. — Чем обязан, Поттер? — Малфой не собирался быть вежливым. — Слушай, ты… — зашипел рыжий. — Рон, — Поттер настроен мирно. Или нет? Его до крайности интересовало, какого дьявола эти двое сюда приперлись, заколдовали врачей и излечили его. Но больше всего его интересовало другое. И, наплевав на все, он спросил: — Где Грейнджер? Получилось тихо и хрипло. — Это не твое собачье дело, — Уизли жаждал крови. Малфой решил, что не стоит его провоцировать, и промолчал. Двое вооруженных авроров — серьезный аргумент в пользу молчания. Драко избавился от иглы капельницы и осторожно сел, ощупывая грудную клетку. Размотал бинты. Под ними оказался только маленький белый шрам величиной с горошину. И все –таки он сказал: — Не знаю, зачем ты это сделал, но спасибо, Поттер. — Рано радуешься, — проскрипел Уизли, — по мне, так лежать тебе тут с простреленным легким. А еще лучше — подохнуть. И Малфой не выдержал: — Уйми своего ручного идиота, Поттер. Зачем ты вообще его притащил? Пользы от него никакой. — Слушай, ты… — задохнулся Уизли. Малфой перебил: — Ты можешь начинать фразы как-то иначе? Я и забыл, какой ты тупой. Неудивительно, что Грейнджер… На этот раз Гарри не успел вмешаться. Рон даже не потрудился достать палочку. Он с невообразимым удовольствием впечатал кулак в малфоев нос, с наслаждением чувствуя, как под костяшками ломаются хрящи. Малфой не успел среагировать и поплатился брызнувшей во все стороны кровью. Драко соскочил с кровати и повалил Уизли на пол. Несколько минут они катались по кафельному полу, нанося удары, куда только придется, куда могли достать. Молча. Яростно. Беспощадно. Где-то на краю сознания Малфоя мелькнула Нарцисса. Мать упала бы замертво, узнав, что сын опустился до банального магловского мордобоя. Гарри пытался докричаться до этих двоих, но они никак не реагировали. Невозможно было даже пытаться вклиниться между намертво вцепившимися друг в друга Роном и Малфоем. Рон был на голову выше противника и раза в полтора тяжелее. Однако стройный и быстрый засранец Малфой наносил удары точнее и быстрее. Гарри поднял палочку: — Петрификус Тоталус! Малфой и Уизли повалились на пол плечом к плечу. Оба — яростно сверкая глазами. — Я сниму заклятие, когда вы оба успокоитесь. Гарри выглянул в коридор. Все было тихо. Благо, никто из персонала не услышал возни в палате. Черти бы сожрали Малфоя. Сколько с ним мороки. Пришлось посылать специальный отряд к дому Гермионы и в полицию, чтобы замять эту стрельбу. Но теперь все. Баста. У Гарри были неопровержимые доказательства виновности Малфоя. Вчера поздно вечером сова принесла ему записку с адресом. И припиской. Здесь проживает некий Том Сэлтон. Человек, за которого выдает себя Драко Малфой, облачаясь в магла. Наведайтесь по этому адресу и найдете много интересного. И они нашли. Пергамент с датами. И несколько листов с подробными описаниями всех пяти убийств. Этот каллиграфический почерк Гарри помнил со школы. Так писал только один человек. Гарри снял заклятие, и Малфой с Уизли, оба тяжело дыша, поднялись с пола. Малфой уселся на свою кровать. Запрокинул голову и прижал простынь к разбитому носу. Рон привалился к стене. Он тоже не избежал потерь, нижняя губа сочилась кровью, а под глазом наливался синяк. — Рон, он того не стоит. — Знаю, Гарри, знаю. Прости. Малфой не выдержал и гнусаво поинтересовался, по-прежнему зажимая нос: — Как это у вас выходит? Быть такими приторными? — Заткнись, слизняк, — Рон снова наливался яростью. — Тсс, Уизли. Дядя Гарри ведь не разрешил тебе драться. Смотри, а то накажет. — Да вы уйметесь или нет? — рявкнул Гарри. — Рон, честное слово… — Гарри, этот урод, этот козел… Он… — Давай, Уизли, произнеси это вслух, — ухмыльнулся Малфой, — что он? Ты о некой молодой особе? Что даже не удосужилась взять твою паршивую фамилию? К изумлению Гарри и Малфоя, на этот раз Рон не бросился в драку. Прикрыл глаза, глубоко вздохнул и спросил: — А тебе известно, Малфой, что она была с тобой по заданию аврората? И что мы каждый вечер ухохатывались, слушая ее рассказы о тебе? А знаешь, как она тебя называла? Недомагл. Ты даже на магла не тянешь, Малфой. Гарри потерял дар речи. А у Малфоя внутри что-то оборвалось и со звоном разбилось. Молотящий кулаками Уизли устраивал его гораздо больше. Чем этот. Этот крошил его кости без помощи кулаков или палочки. Только словами. Бил его же оружием. И бил насмерть. Кажется впервые в жизни Малфой не нашелся, что ответить. Он отнял простынь от лица. Кажется кровь перестала. Он мог бы рассказать, как она выкрикивала его имя, как прощала то, чего не прощают, как впивалась зубами в его ладонь, прижатая к дубовому столу библиотеки. Мог. Но не стал. Произнес только: — В сущности, мы оба ее не достойны, Уизли. Не так ли? Повисло странное молчание. Гарри бесцеремонно его нарушил: — Так, Малфой. Спешу сообщить, что простреленное легкое и разбитый нос — еще не самые худшие новости. — Что ты говоришь? Что же случилось? Ты стал министром магии? Или нет, Уизли стал министром магии. О, это была бы катастрофа. — Ты арестован. По подозрению в убийстве пяти маглов. Малфой даже не сразу поверил в то, что услышал. Не воспринял всерьез. — Что? Что это за бред, Поттер? Я не трогал проклятых маглов. Гарри достал из внутреннего кармана пиджака стопку пергаментов. Протянул Малфою. Тот лихорадочно просматривал их один за другим. Из носа снова засочилась струйка крови. — Откуда у тебя это? — А ты как думаешь? Не припомнишь никого из наших общих знакомых, кто бывал в твоей конуре в Лондоне? Рон Уизли торжествовал. А Малфой не верил. Он не могла. Она просто не могла. — Где она? Где Грейнджер? — Тебе уже сказали — не твое дело. Заткнись и одевайся. Тебя заждались в Азкабане.