Altera vita

Я нашел свободу Утрата всяких надежд была свободой Бойцовский клуб

Он не заметил, как наступила осень. Не видел потяжелевшего неба, не вдыхал пьяный и такой сладкий воздух первых осенних дней, не подставлял лицо упоительно-теплому сентябрьскому дождю. Подходила к концу третья неделя его заключения в Азкабане. Он удивительно ясно помнил каждый день своей неволи. Юная осень разматывала нить дней, катастрофически похожих один на другой, но он не путался, не увязал в этой похожести. Первые два дня дались ему нелегко. Нелегко пришлось и аврорам, и охране Азкабана. Став министром, Кингсли в одном из первых своих распоряжений приказал убрать дементоров. Теперь здесь несли службу сотрудники министерства. А территорию охраняли авроры верхом на фестралах. Такого ужаса, как дементоры, они не наводили, но все же узникам становилось не по себе, когда в узких оконцах мелькали развевающиеся черные мантии авроров, летевших верхом на невидимых лошадях. Первые сутки он провел, бросаясь на стены, разбивая кулаки и ладони до сочившегося кровью мяса. Он бросался на каждого, кто входил в камеру. Его пытались допрашивать, уговаривать, угрожать, бить. Ему было все равно. Все, что они получали от него — плевки, матерную ругань или унизительные похабные замечания. Вторые сутки он провел, привалившись к стене, согнув ноги и уперев локти в колени. Тупо глядя в пол. К нему снова приходили. Четыре, а может, пять или шесть раз. И напарывались, как на скалистый уступ, на его молчание. Он снова и снова гонял по кругу однообразные мысли. Вопросы. Одни и те же. Как он оказался в больнице? Куда подевалась Грейнджер? О каких убийствах и записках без конца толкуют ему авроры? Каждый новый круг заканчивался одним и тем же финишем. Честным, леденящим признанием самому себе: я не помню, где был в ночь после помолвки. Я был пьян, как черт. Я был зол, как черт. Я мог натворить все, что угодно. Я мог убить. Я мог убить? Ты ведь не убийца, Драко. Хорошо, даже если это он прикончил Дорию, остальных четверых он знать не знал, сколько бы авроры не тыкали ему в нос их фото. Имена и фамилии убитых маглов тоже ни о чем ему не говорили. Сутки. Мысли. По кругу. И среди них ярче одна. О ней, конечно. Она предала. Не так. Она предавала его. Снова и снова. На протяжении всех этих дней. Она предавала его, когда целовала. Предавала, когда плакала на его плече. Когда засыпала и просыпалась в его постели. Но ведь он видел, своими глазами видел, как она задыхалась, хватаясь за горло и вращая больными безумными глазами в потемках коридоров Мэнора. Она не знала, что он стоит в тени дверного проема и наблюдает за ней. И сам почти умирает от невозможности ей помочь. От невозможности помочь даже самому себе. Она что, так вжилась в роль? Или, как и он, полюбила, не заметив? Полюбила? Как и он? Давай, Малфой. Скажи себе. Никто никогда не узнает. Никто не услышит. Скажи себе и тому жалкому клочку Небес, которые смотрят на тебя через ничтожно крохотный проем окна. Скажи — требовало то, что так глубоко сидело в нем. Его боль, его запретное невозможное чувство, его отчаяние требовали выхода. Он знал, что если произнести это вслух, станет легче. Этот выйдет наружу, покинет его. Он сможет разделить это хотя бы с этим Небом. Но он не смог. Она предала. Он выкинет, вытравит ее из себя. И впервые за этот день он пошевелился. Легонько стукнулся затылком о стену. Потом еще раз — сильнее. И еще — сильнее. Он снова и снова врезался затылком в камень, пока не почувствовал, как по шее течет теплая густая кровь. Улыбаясь неизвестно чему, он прижал подбородок к груди и изо всех сил впечатал голову в стену. И мягко, бесшумно, словно тряпичная кукла, повалился на бок.

***

— Он невменяем, Гарри, — развел руками Дин Томас, только что прибывший из Азкабана. — Вчера он бросался на нас, не обошлось без обездвиживающих заклинаний. Сегодня он тупо смотрит в одну точку. Не ест и не пьет уже двое суток. Отрапортовав, Дин досадливо хлопнул себя по бокам и развел руки в стороны. Покусал губы, бестолково потоптался по кабинету. Наконец, нашел себе место и уселся. Гарри на него не смотрел. Он был зол на Дина. Причем еще со школы, однако в этом он не признался бы даже себе. Даже под Круциатус. Даже… В общем, он никогда не признался бы, что недооценивает и недолюбливает Дина Томаса за то, что тот встречался с его женой сто тысяч лет назад. Он искренне думал сейчас, что Дин не справился. Чего проще — допросить Малфоя. Взял и допросил. Не таких допрашивали. Нужно было поручить кому-нибудь другому. Но Дин славился тем, что мог разговорить любого. Гарри знал это и поручил именно ему вести допрос. И сейчас испытывал почти удовольствие от того, что Дин не справился. Гарри двумя руками смахнул несуществующую пыль со своего стола, поднялся. — Я сам его допрошу, Дин. Займись пока другими делами. Томас понимающе, даже слишком понимающе улыбнулся: — Сам, значит сам, Гарри. Но имей в виду, он и правда не в себе, — встал, развернулся на каблуках и вышел. Гарри решил отправиться в Азкабан немедленно, несмотря на поздний час. Уж слишком ему не терпелось утереть нос Дину Томасу. Нацарапал записку для Джинни, накинул дорожную мантию и вскоре уже стоял перед камерой, в которой держали Малфоя. Служитель Азкабана отворил тяжелую дверь, и Гарри понял: беда. Этот запах невозможно спутать ни с чем. Кровь. Много теплой человеческой крови. Еще не видя и не понимая, что произошло, он рявкнул служителю: — Лекаря, немедленно! — и влетел в камеру. Малфой полулежал на боку около стены, нелепо и жутко вытянув ноги. Гарри видел только одну его руку, смертельно бледную, безжизненную. Лица почти не было видно. Зато можно было хорошо разглядеть затылок, почерневший от запекшейся крови. Этот мудак разбил себе голову. Гарри схватил безвольную ледяную руку и ожидаемо нащупал пульс. Направил палочку на рану и произнес заживляющее. — Кишка тонка у тебя, чтобы расшибиться насмерть. Козел, — пропыхтел он, поднимая странно тяжелую малфоеву тушу и усаживая у стены. Белесая голова болталась из стороны в сторону. Синюшные тонкие веки Малфоя дрогнули, глаза распахнулись, неясный взгляд сфокусировался на Гарри. — Пошел на хер, Поттер, — привычно закатывая глаза, прохрипел он и, подавившись шершавыми словами, долго кашлял, хватался за затылок, снова кашлял. Гарри терпеливо стоял, привалившись к стене. В камеру вошли служитель и лекарь. — Вовремя, — проворчал Гарри. — Осмотрите заключенного. Я залечил рано, но… В общем, вы знаете, что делать. Лекарь, низенький круглый волшебник с блестящей, словно отполированной лысиной, приблизился к Малфою, однако получив в свой адрес порцию самой грязной брани, повернулся к Гарри и оскорбленно произнес: — Мистер Поттер, при всем уважении… — Малфой, — перебил Гарри. — Изволь вести себя пристойно. Если ты здесь подохнешь, я год буду отписывать пергаменты в Комитет защиты прав узников Азкабана. А это последнее, чем мне хотелось бы заниматься. Малфой продолжал сидеть, привалившись к стене. Снова в той же позе. Ноги согнуты. Локти на коленях. Взгляд в пол. Ответил, не поднимая глаз: — Пошел на хер, Поттер. Гарри до боли сжал челюсти. Больше всего ему хотелось последовать совету Малфоя и убраться отсюда. Однако глупое мальчишеское соперничество с Дином не позволяло ему развернуться и уйти, признав, что засранца допросить не удалось. И было кое-что еще. Как бы Гарри не заставлял себя, сколько бы фактов не говорили о том, что Малфой — убийца, он не верил в это. Внутренний голос, столько раз спасавший ему жизнь, просто кричал о том, что Малфой не имеет отношения к преступлениям. Мало того, Гарри был почти уверен, что кто-то намеренно подставляет засранца. Как бы не ненавидел он заклятого школьного соперника и врага, интуиция безошибочно говорила: это не он. Разберись. Ищи правду. Жажда докопаться до истины останавливала сейчас Гарри. Он с трудом разжал зубы и процедил: — Малфой, если ты не дашь себя осмотреть, я применю Петрификус. В ответ неизменное и безразличное: — Пошел на хер, По… И не успел он до конца произнести ненавистную фамилию, как в камере грянуло: — Петрификус Тоталус! — и Малфой снова почти в той же нелепой позе повалился на пол.

***

После того, как он разбил себе затылок, Малфой решил, что больше не доставит своим врагам такой радости — смотреть на его слабость. Они больше не увидят, как он, жалкий, грязный, голодный и беспомощный, кулем валится на бок. В тот день Поттеру так и не удалось его разговорить. Однако слова, брошенные им перед уходом, были тем ледяным душем, который был так необходим. Уходя, уже стоя у двери, Поттер брезгливо произнес: — Ты жалок, Малфой, — и ушел. Скрипнула дверь. Пронесся невесомый и ни с чем не сравнимый импульс сильной магии — дверь заперта. Ему было все равно. В голове одно — ты жалок, Малфой. Он слышал это совсем недавно. От нее. … ты подлый, малодушный гаденыш, возомнивший себя невесть кем. А на деле — просто трус, не находящий себе места. Ты бежишь сам от себя. Пытаешься бежать. Очень жалкое зрелище. Ты жалок, Малфой. Ясный, звонкий, острый, словно отточенное лезвие, голос заполнил сознание. Перед глазами темный кабинет. Ее золотистая мантия, его пальцы на ее лице. Ярость. И то, что сильнее этой ярости. Одно на двоих. Ты ее потерял. Там, в кабинете, ты ее потерял. Нельзя вернуть женщину, которая считает тебя жалким. И вот теперь Поттер заявляет ему то же самое. Но он больше не позволит. Сжав губы, что-то решив для себя, Малфой забрался на кровать, если это можно было назвать кроватью, и буквально заставил себя провалиться в тяжелый, но такой необходимый ему сон. Следующие дни принесли с собой единственно верный вывод: не сойти с ума поможет только одно: железная самодисциплина. Малфой начинал дни с зарядки, с аппетитом лопал месиво, которое здесь звалось едой, в назначенный час гулял, ел, спал. Добыл у смотрителя несколько книг и все свободное время проводил за чтением. А времени этого, Мерлин свидетель, было теперь у него в избытке. Он читал. И думал. Думал, думал, думал. О том, как сам загнал себя в плен между двумя своими жизнями, ни одна из которых не была настоящей. О том, кто убил маглов и несчастную Дорию. О матери, об отце, о Мэноре. Даже о Поттере. Только об одном он запрещал себе думать. Об одной. О ней. Даже придумал себе наказание: пятьдесят отжиманий. Не помогало. Накидывал по десять сверху. На пятый день отжиматься пришлось уже сто тридцать раз. На шестой день явился Поттер. Малфой, сидя по-турецки на кровати, ухмыльнулся: — Неужели соскучился? — Просто хочу знать правду. — Я никого не убивал. — Твои записки говорят о другом. — Я ничего не писал. Оба понимали, что такие содержательные беседы вряд ли проложат путь к истине. В камере повисло молчание. — Принеси мне их, — попросил, именно попросил Малфой. — Эти сочинения. И я докажу тебе, что это не я. — Мы сделаем иначе. Поттер наколдовал пергамент и письменный прибор. Следующие полтора часа по требованию Поттера, Драко исписывал все новые и новые листы пергамента. Правой рукой, левой рукой, держа перо так и эдак, опершись на стену, сидя на полу… Наконец, эта пытка закончилась, Поттер забрал пергаменты и, бросив: — Я все проверю, — направился к двери. Остановился и, не поворачиваясь, процедил, словно заставляя себя: — Почему ты ничего не спрашиваешь? — О чем? — глухо уточнил Малфой. — О ком. — Мне плевать на нее.

***

Снова потянулись однообразные дни. Дважды его навещала мать. Но Драко не мог долго выносить ее присутствия, ее молчаливой, рвущейся наружу истерики. С трудом держа себя в руках, утирая слезы батистовым платочком, Нарцисса лепетала, что вытащит его, что у нее есть рычаги воздействия на министерство. — Это все грязная мерзавка Грейнджер или Уизли, или как там ее, — срывалась мать. — Все твои проблемы начались после того, как ты спутался с ней. — Мама, я прошу тебя, — раздувая ноздри, изо всех сил заставляя себя не раздражаться на ни в чем не виноватую мать, цедил он. — Мои проблемы начались, когда папаша Малфой решил служить Темному Лорду. И что ты такое говоришь? Какие рычаги? У нашего семейства давно нет никаких рычагов. Единственное, что нас спасало — мои, то есть, прости, конечно, наши деньги. Но они мало интересуют мистера Поттера и его сверх принципиальную свору. Нарцисса перестала плакать, спрятала платок в ридикюль, выпрямила спину. — Знаешь, Драко, — в одно мгновение преобразившись, словно посветлев, ясным голосом проговорила мать. — Твой отец всегда меня недооценивал. Теперь я вижу, что это у вас наследственное. Больше она не приходила. Зато Поттер являлся почти каждый день. Драко стал ловить себя на том, что почти ждет этих допросов. Поттер не был идиотом, у него было отличное чувство юмора, и их взаимные уколы держали ум Драко в тонусе. Поттер задавал бесконечные одинаково тупые вопросы. На которые Малфой также бесконечно одинаково и тупо отвечал. Поттер, в свою очередь, на вопросы Драко отвечать отказывался. Отмалчивался, грубил, угрожал, но не отвечал. Так продолжалось больше двух недель. Малфоя изматывали эти разговоры. Но они же приносили облегчение. На вопросы Поттера о том, зачем он рядится в магла, Драко отвечал уклончиво, грубо отшучивался или молчал. Но правды не открыл. Не смог рассказать об обещании, данном Пэнси. О своей клятве, которая обошлась ему ценой сразу двух жизней. Ни одной из которых он не мог жить по-настоящему. Не смог, потому что знал: Поттер не признает полутонов, не признает сделок с совестью и клятв, выполненных наполовину. В память особенно врезался один их диалог. — Ты ведь знаешь, что я не убивал, Поттер, — говорил Драко. В ответ поразительное: — Знаю. — Тогда какого хрена ты держишь меня здесь? — взвился Малфой. — Я даю ей время. После этого Поттер ушел и не появлялся несколько дней. А Малфой стал получать некотоорое подобие удовольствия от пребывания здесь. Он многое понял и многое решил. Или думал, что понял и решил. В любом случае, этот монотонный круг — подъем — зарядка — завтрак — прогулка — чтение — обед — прогулка — чтение — допрос — ужин — отбой — дал его мозгу такой долгожданный и необходимый перерыв. Марафон, в котором он участвовал в последнее время, истощил его. Он только сейчас это понял. Жить двумя жизнями оказалось не так просто, как он предполагал. Это изматывало, путало мысли и сны. Путало сознание. Пожалуй, он начинал понемногу сходить с ума в своем двойственном существовании. Особенно, когда появилась она. Нет, нельзя. Как только мысли о ней закрадывались в голову, он принимал упор лежа и до изнеможения отжимался. Его не тяготило даже одиночество. На прогулках другие заключённые рассматривали его, перешептывались, иные пытались провоцировать, шипя в спину «сопляк Малфой, и до тебя Поттер добрался», издевательски интересуясь, мягко ли ему спится в каменной камере после роскошных спален Мэнора, и прочее в этом духе. Драко не реагировал. Дисциплина в Азкабане была железная, так что до драк не доходило, и от него вскоре отстали. Он был рад, что пребывает в одиночной камере. Или их действительно должно быть две? Для Драко Малфоя и для Томаса Сэлтона. Эти двое, удивительно гармонично сосуществовавшие в нем в той, другой жизни, на свободе, сейчас вступили в кровавую бойню за право владеть его разумом. Все чаще Драко задавал себе один и тот же вопрос: кто ты? Ответа он не находил. Он чувствовал в себе впитанный с молоком матери дух врожденного величия и не желал с ним расставаться. Его высокомерная чистокровная спесь была мила ему, он лелеял ее, берег и любил. Он таким родился. Это было его. Но другое — трогательное и открытое, то, что засияло в нем особенно ярко, когда появилась она, тоже прочно засело внутри. Ему нравилось быть добрым, нравилось быть честным. Мерлин, ему нравилось писать музыку и носить все эти растянутые футболки и кожаные браслеты. Нравилось бродить по Лондону с гитарой за плечами, нравилось пить дешевый виски. Вранье, Малфой. Вот дешевый виски ты на дух не переносишь. В глубине души он прекрасно понимал, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно ему придется сделать выбор в пользу кого-то из них — Тома или Драко. Выбрать первого означало разорвать связь со своей семьей, со своим миром, со своей кровью. Выбор второго заставит его окончательно закостенеть и со временем превратиться в подобие Люциуса. На исходе третьей недели заключения, в один из бесконечных дней-близнецов, в тот самый момент, когда Драко, обливаясь потом, отжимался в тщетных попытках избавиться от мыслей о Грейнджер, в его камере снова появился Гарри Поттер. С помощью палочки закрыл дверь, наколдовал два мягких стула и столик, на который весомо опустилась запотевшая бутыль огневиски. Драко, все еще в упоре лежа, снизу наблюдал, как по темному боку катится холодная капля. В носу и глотке мгновенно защипало, жажда глотнуть из бутылки оказалась сильнее гордости, он поднялся и вопросительно посмотрел на Поттера. Тот странным, словно не своим голосом, с какой-то издевательской торжественностью произнес: — Великий день, Малфой. — Я могу быть свободен? — Не наглей. — Тогда что? Что вообще могло случиться в этой Вселенной, чтобы Поттер пришел в камеру к Малфою с бутылкой огневиски? В голове соревновались в нелепости самые невероятные догадки. Он был настолько ошарашен появлением Поттера, что даже забыл традиционно послать его. Поттер решил, что достаточно держал интригу. Поинтересовался: — Какое сегодня число, знаешь? — Девятнадцатое сентября, — пожал Малфой плечами, гордый тем, что не потерял счет времени. — Прааавильно, — протянул Поттер, откупоривая бутылку. — А что у нас случилось в этот прекрасный день энное количество лет назад? — Поттер, ты меня пугаешь. Тебя что, поперли из аврората, лишили почестей, и ты слетел с катушек? — Стыдно, стыдно, Малфой, не знать, в какой день родилась любимая женщина. По позвонкам прошел разряд. — Ты это о ком? — отвернувшись, поинтересовался он, но голос сорвался уже на слове «ты». — Ну как же, — бутылка все никак не открывалась, и Поттер покраснел от напряжения, пытаясь вытянуть упрямую пробку из горлышка. — Смотрители утверждают, что по ночам ты бормочешь только одно имя. Малфой стремительно покраснел до кончиков ушей и порывисто отвернулся к стене, ненавидя и кляня себя за проявление нелепой дамской экзальтированности. Он решил, что будет молчать. Пусть Поттер делает, что хочет. Он не намерен… — Держи, — недруг, вчерашний, сегодняшний, всегдашний, протягивал ему стакан. Наполовину полный. Или пустой наполовину? Драко, недоверчиво, исподлобья глядя на Поттера, стакан все же принял. Поттер отсалютовал и негромко произнес: — За чудный день, Малфой, за день рождения Гермионы Грейнджер. Они выпили. Залпом. До дна. — Ты пришел сюда отметить день рождения Грейнджер? — получилось сипло и как-то неуверенно. — Все верно, — Поттер ткнул стаканом в грудь Драко. — И сообщить тебе, что она пропала. Почти три недели назад.

***

Утром двадцатого сентября смотритель тюрьмы Азкабан мистер Барнз совершал свой обычный обход. Разругавшись накануне в пух и прах с миссис Барнз, на службу он явился в самом дурном расположении духа. Поскрипывая фонарем, он колотил в стены камер металлическим посохом, открывал двери, будил заключенных для утренней поверки. Приветствуя их не самыми приятными словами. — Эй, Борранс, если немедленно не поднимешь задницу, она покроется такими чирьями, что месяц будешь спать стоя… — Хоббс, ты там сгнил, скотина неблагодарная? Получишь еще у меня дополнительную прогулку, гляди… — Дарнинг, свиная твоя башка, а ну подъем, не то высеку, как последнего козла… В ответ ему посылались не менее приятные утренние приветствия. Однако заспанные, злые невольники Азкабана потихоньку выползали из своих пристанищ, чесали животы и небритые подбородки, недружно строились в подобие шеренги. Дойдя до камеры Малфоя, он забарабанил в дверь с особым усердием и что есть мочи заорал, брызгая слюной: — Эй, Малфой, белая кость, голубая кровь! Поднимай задницу и строиться в душ! Привык, поди, у мамки на перине почивать. Здесь тебе не Мэнор. Здесь Азкабан, задница ты чистокр… Мистер Поттер? Тюрьма Азкабан с незапамятных времен была окутана тайнами, мрачными загадками и легендами. Сегодня ее истории случилось пополниться редким для такого угрюмого места забавным анекдотом, который еще много лет будет пересказываться в пабах и барах, обрастать подробностями и всевозможными небылицами. История о том, как Гарри Поттер, шатаясь, покидал камеру заключенного Драко Малфоя после совместных ночных возлияний мигом облетела все уголки тесного магического мирка и достигла, в числе прочих, ярко-розовых оттопыренных ушей. Не может этого быть, — выдохнул Рон Уизли, когда до него докатилась эта невозможная история. Был почти полдень, а Гарри в министерстве до сих пор не появился. Лаванда, с которой Рон столкнулся в коридоре, после душных поцелуев, сообщила, что ее двоюродная тетка — близкая подруга миссис Аткинс, которая, в свою очередь, живет по соседству с миссис Барнз, чей супруг, к слову, редкий мерзавец, служит смотрителем в Азкабане. Еще на середине этого бредового чириканья Рон потерял мысль, однако сосредоточился, услышав имя Гарри. Лаванда продолжала вещать, и Рон с трудом выудил главное. Сегодня утром Гарри практически выполз из камеры Малфоя, где они устроили совместную попойку. Рон был раздавлен, унижен, оскорблен до самой глубины своей простой незатейливой души. Сначала Гермиона, теперь Гарри. Что они находят в этом, в этом... хорьке? Как ни силился Рон изобрести что-нибудь более уничижительное, кроме старого-доброго школьного хорька ничего в ум не шло. Не дослушав Лаванду, Рон удалился в свой кабинет и до вечера не высовывал оттуда длинного веснушчатого носа. Когда же дверь открылась, и на пороге показался Гарри, Рон процедил только: — Нашел нового дружка? — Рон, это что, сцена ревности? — засмеялся Гарри. — Если хочешь, да. Ты забыл? Он — враг. — Я помню, — жестко сказал Гарри и покинул кабинет друга, не желая участвовать в этой до последней крайности идиотской сцене. Они не разговаривали несколько дней. Попойка в Азкабане внесла большую неразбериху в магический мир. Многие восприняли эту новость негативно, на Гарри стали посматривать косо. Ему было не впервой. Переживем. Гарри знал, что делал. А вот Малфою эти события пошли только на пользу. Случайно заплетавшиеся одна за другую мысли заставили его вспомнить. Уже под утро, когда к принесенной опустевшей бутылке добавилась еще одна, тоже почти пустая, Поттер вдруг сказал: — И ты понимаешь, этот тик… Все, как один говорят, что у убийцы был тик… Мутное сознание Малфоя не отдало должного этим словам. Но через несколько дней они вдруг ясно всплыли в его голове. И это воспоминание неясной еще, но твердой дорогой проложило путь к правде. К тому, что действительно произошло в ночь убийства Дории Диас. К тем причинам, по которым погибли четверо ни в чем не повинных маглов. Драко напряженно думал. Днями и ночами. Чего-то не хватало. Какой-то маленькой детальки, чтобы вся картина сложилась. Однажды за обедом он стал свидетелем разговора заключенных. Один, дородный и бородатый, доказывал мелкому плюгавому собеседнику: — Да разве б я тронул ее, кабы она не трепала языком? Всем раззвонила, что я волшебник. А мне кой бес это сдалось, скажи на милость? Ну пошумел маленько, а она пригрозила на телевизор пойти. Убивать-то я ее не хотел, ты не думай. Так, силу не рассчитал… И Малфой, наконец, понял. Спокойно, контролируя каждое движение, подошел к смотрителю, стоявшему в дверях столовой и попросил: — Будьте так любезны, оповестите главу аврората мистера Гарри Поттера, что у меня есть для него ценные сведения. Нет, не так. Бесценные сведения.