2
24 июля 2020 г., 22:06
××× 2
Миссис Карлайл звонит в понедельник, голос у нее, как и всегда, холоднее арктических льдов. Старая сука требует аренду за два месяца вперед, потому что Клеменс «ненадежный съемщик» и она «не может так рисковать своей прибылью». Она никогда особенно их семью не любила (Клеменс подозревает, это потому, что мама — иммигрантка, плюс не всегда имела возможность платить точно по дате) и очень редко шла навстречу маме, когда та еще жила дома, а не в госпитале. Клеменс в очередной раз вежливо просит Старую Суку дать ему немного времени, потому что он только-только рассчитался с долгами из больницы и ему нужно еще что-то есть, а оплата аренды на два месяца вперед не входила в его планы. Но Старая Сука равнодушно сообщает, что он либо платит ей за октябрь и ноябрь две пятьсот, либо выметывается из квартиры на этой же неделе. — Где я, блять, возьму тебе две штуки к пятнице?! — все-таки орет Клеменс в трубку и удостаивается только протяжных бесстрастных гудков. Старая Сука сбрасывает вызов, оставляя его в полной тишине. Клеменс какое-то время сидит на диване, спрятав лицо в руках, и от бессилия рыдает в голос. В такие моменты он чувствует себя маленьким и одиноким. В конце концов, ему же только семнадцать. У его одноклассников сейчас самая большая проблема — это предстоящий экзамен, и временами Клеменс им завидует. Потому что сам он думает только о том, как долго еще протянет мама, уже совершенно беспамятная и слабая. Как оплатить ебаную аренду и где сэкономить, чтобы купить себе поесть. Ему хочется вернуться на десять лет назад, в приятное, беззаботное детство, и играть с мамой в шахматы и шашки по вечерам после ужина. Хочет расчесывать ее длинные светлые волосы и заплетать уродливые косички, пока смотрит по видеомагнитофону «Чипа и Дейла», и читать с ней «Властелина Колец» наперегонки. Как жаль, что он уже вырос. И взрослая жизнь все-таки — на редкость мерзкая штука. Потом Клеменс выпрямляется, зло оттирает со щек слезы, смешанные с карандашом для глаз, и принимается ходить по квартире в поисках того, что можно продать в ближайшее время. Он находит старый ноутбук, впрочем все равно очень слабо тянущий хотя бы на пятьдесят баксов, ничего не стоящие побрякушки из бижутерии, микроволновку, вторую «соньку» со сломанными портами — добрый любящий папочка подарил ему на семилетие — и поломанные наушники-«филлипсы». Заключает, что если он волшебным образом и найдет какого-нибудь долбоеба, который захочет все это добро прикупить за раз, выручки не хватит даже на сраное такси, чтобы съездить до дома Старой Суки и разбить ей окна. Клеменс звонит Соль и Андреану, старому приятелю, с которым познакомился в «Рейкьявике» полтора года назад, и просит занять в долг хотя бы сколько не жалко. Но Соль — студентка, подрабатывающая медсестрой за смешное жалование, содержит младшую сестру и бухающего папашу, а Андреан сидит на коксе и ксане, и денег, заработанных в «Рейкьявике», ему дай бог хватает на скромную жизнь в самой жопе Квинса. Так что с них обоих Клеменсу на карту приходит что-то около девяноста баксов, и в общем он имеет целое нихуя. Он с тоской и противоречивым возбуждением вспоминает красивого незнакомого парня, оставившего ему чертовых две сотни долларов за простой отсос, и думает, что сейчас с радостью выполнил бы любое его желание — может, насосал бы на квартиру. Но парень в «Рейкьявике» больше не появлялся — бывали такие, проходящие, — и Клеменс его ни разу не видел. На следующий день Клеменс пропускает школу, потому что соглашается на предложение одного мужика из клуба. Все довольно просто: этот мужик и еще четыре друга, одновременно, никаких извращений, заплатим косарь и сверху на чай, если накрасишь губы, но со Статен-Айленда добираться будешь сам. В общем-то, это небезопасно, конечно, и есть риск, что они не заплатят нихрена — поэтому Клеменс обычно не ведется на такого рода приглашения, пару раз Андреана на этом кидали, а потом еще выбирайся из самой задницы мира, — но выбора-то все равно негусто. Клеменс просит, чтобы ничего не записывалось на камеру, плюс часть суммы вперед. Мужик усмехается, говорит, что он-то, оказывается, бывалый бизнесмен, и дает двести пятьдесят баксов сразу. Длится все ровно час, и дома Клеменс оказывается в восемь утра — плюс два часа на дорогу. Моется в душе, вымывая слюну и смазку отовсюду, откуда только можно, и спит на животе, потому что задница саднит страшно. Зато в его кармане набирается целых полторы штуки баксов, и есть хотя бы мизерный шанс, что ему не придется жить на улице. К ланчу ему звонит доктор Хенриксон и говорит, что мама умерла во сне час назад.×××
Он рыдает и рыдает, сидя у ее пустой больничной кровати, — а толку-то? Соль иногда подходит, чтобы налить стакан воды, погладить по голове и шепнуть что-то ободряющее, но Клеменс ее все равно не слышит. Шок еще не прошел, и он не до конца понимает, что остался без мамы. Что никого родного больше на свете нет, он посреди гигантского города абсолютно один в свои семнадцать, без денег, без образования и в перспективе — без квартиры. Когда слезы кончаются и остаются лишь сухие спазмы, накатывает паника, и он едва ли может дышать. Благо, появляется Соль и приводит его в чувства, звонким голосом командуя что-то про вдох-выдох. Тело мамы остается в морге госпиталя, потому что забрать его некуда. Клеменсу нужно взять себя в руки и отыскать денег на похороны. Где их взять — неизвестно, потому что никаких родственников в Штатах у его семьи нет и не было. Все, кто был с маминой линии, умерли еще в Исландии, когда Клеменса в проекте не было, а про папашу он и думать не собирается. Ублюдок бросил маму еще до его рождения, сразу сказал, что из семьи не уйдет и жениться не будет, так что ультиматум стоял довольно-таки однозначный — либо аборт, либо безрадостная участь матери-одиночки. Мама выбрала второе, ткнув зажравшуюся тварь средним пальцем в рыло, — а ведь ей было только восемнадцать, — и Клеменс видел папашку в своей жизни всего два раза — в пять лет и в семь. Потом мама послала гандона к черту на рога, и даже скупые звонки на Рождество прекратились. И у Клеменса есть гордость. Он не собирается просить помощи у человека, которому никогда не был нужен. К тому же вряд ли папашку удалось бы найти даже при большом желании. Так что Клеменс старательно думает, где взять минимум семь тысяч баксов на самые скромные в истории человечества похороны. Даже если он будет рыть землю собственными руками, денег все равно нужно немало. Появляется мысль ограбить заправку или навязаться через знакомого из школы в наркокартель — терять-то в любом случае нечего, верно? — а посадят, так будет хоть на обеспечении государства, — но на это нужно время. Времени у Клеменса нет, а обращаться в благотворительные фонды или к государству он не может, потому что тогда быстренько попадет под безжалостные жерла социального распределения и патронатных семей. Чтобы там не оказаться, ему нужно отсидеться до двадцатого декабря — а это больше четырех месяцев — и не привлекать к себе внимания. В конечном счете, на фоне всего хорошего в своей жизни он ловит еще несколько панических атак в школе и в пустой квартире, где скоро отключат электричество за неуплату. Мысль о том, чтобы вспороть вены в ржавой ванне, кажется на редкость соблазнительной, особенно когда получается восстановить нормальное дыхание, остановить слезы и заварить пачку сухого рамена на ужин. Жизнь его в огромной, глубокой заднице, и как выбираться, Клеменс понятия не имеет.
