3
26 июля 2020 г., 20:46
××× 3
На уроке американской литературы, когда Клеменс полулежит на парте, изо всех сил стараясь не упасть в обморок от недосыпа, заявляется директор Уилл и просит его на пару минут. Это нехороший знак, и Клеменс надеется, что его не собираются выкинуть из Сайтхилл-Хай за прогулы и низкий рейтинг успеваемости прямо посреди сентября. Хотя какая уже нахуй разница. — Но как же Ли? — хмыкает Клеменс без особого энтузиазма и кривит губы в усмешке. — Пропустить «Пересмешника» — последнее дело. Директор Уилл поджимает губы. — Ничего страшного, мистер Ханниган, мистер Ши объяснит вам все индивидуально, — говорит он каким-то чересчур уж мягким голосом, и Клеменсу это однозначно не нравится. Конечно, все уже в курсе о смерти Анны Ханниган, и Клеменс пару раз даже слал в дальние дали учителей по физике и социологии, когда те старались выведать, все ли у него нормально и как он держится. Клеменс не хочет, чтобы его сейчас потащили к школьному психологу или, еще чего доброго, к окружным органам опеки. Все же ему по-прежнему семнадцать, значит он несовершеннолетний и один жить не может. — Я не хочу пропускать урок, — упрямо хмурится он, сжимает в пальцах уже как неделю не пишущую ручку, служащую скорее так, декорацией для учителя. Директор Уилл прочищает горло. — Мистер Ханниган, пожалуйста, — просит он подчеркнуто вежливо. — Это важно. Клеменс жует нижнюю губу, размышляя. В конце концов, не заберут же его в патронатную семью прямо так, из школы. Он сможет сбежать в случае чего. Пожить первое время у Андреана в Бруклине, а потом вообще уехать, пока не стукнет восемнадцать. Подастся в какую-нибудь глушь типа Джорджии или Пенсильвании. Можно ведь и автостопом поехать, заодно подработать у дальнобойщиков на первое время. Многие из них не против быстрой дорожной любви. Так что Клеменс все-таки поднимается со своего места, наспех скидывает скупые принадлежности в полупустой рюкзак с брелоком Бланка из «Чародеек» и идет следом за директором Уиллом. — Так и что вы хотели? — спрашивает он прямо. — Я слышал о вашем горе, Клеменс, — сообщает аккуратно директор, идя чуть впереди. Клеменс закатывает глаза, чувствуя неприятную щекотку слез в носу. Ему сложно об этом думать. О маме. — И? — грубо интересуется он. Уилл прочищает горло. — Кое-кто хотел с вами встретиться, — говорит он. Клеменс собирается было зло спросить, кто соизволил, и, если это не Джоли с Питтом, решившие усыновить сиротку, он умывает руки, но не успевает. Директор Уилл ведет его на третий этаж, к своему кабинету, и только тогда Клеменс видит высокого мужчину в строгом черном костюме и сером пальто, наверняка пиздецки дорогом. Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, и поглядывает на наручные часы — и Клеменс свою последнюю десятку ставит, что швейцарские. — Нахуй, — сразу же говорит он, разворачиваясь на каблуках тяжелых берцев. — Клеменс! — возражает директор. — Мистер Харальдссон хотел бы с тобой поговорить. Мистер Харальдссон замечает его и смотрит своими водянисто-серыми глазами. — Не хочу я с этим уебком говорить! — заявляет Клеменс достаточно громко, чтобы ублюдок услышал. Тот поджимает губы. — Пожалуйста, Клеменс, — снова просит директор Уилл. — Или я вынужден буду говорить с органами опеки. Клеменс останавливается. Блять, думает он. Выбора ему не дают, как, впрочем, и всегда. Он кривит губы. Ладно, если уебок хочет поговорить, они поговорят. Но потом Клеменс должен сразу же забрать вещи из старой квартиры и свалить куда подальше, пока Уилл не натравил на него соцзащиту. — Здравствуй, Клеменс, — ровным, мягким голосом говорит мистер Харальдссон. На вид ему лет пятьдесят, он высокий, с темными волосами, зачесанными назад. В чертах лица есть что-то смутно знакомое, но Клеменс забивает на эту мысль, потому что видел старого козла в последний раз миллион лет назад. — И тебе не хворать, папочка, — говорит он ядовито, сует руки в карманы серой растянутой кенгурухи с застиранным принтом «Queen» на спине. Уилл тактично оставляет их одних. — Хули надо? Мистер Харальдссон прочищает горло. — Нужно поговорить, — заявляет он, будто это и так не понятно. Клеменс замечает его подчеркнуто вежливый, терпеливый тон, и ему становится интересно, какого черта старому уроду от него потребовалось. — Выйдем на улицу? Клеменс хмыкает. Чего бы и не выйти. — Ну давай. Они идут по двору школы, и Клеменс закуривает дешевую «Уинстон», последнюю в пачке. Мистер Харальдссон предусмотрительно ничего не говорит по этому поводу. — Ну так что? У тебя время, пока не докурю, — подгоняет его Клеменс. Старый козел скрещивает руки за спиной, шаг у него неспешный, будто Клеменс собирается выслушивать его тут дольше пяти минут. — Я слышал о твоей утрате, — начинает мистер Харальдссон весьма предсказуемо. Клеменс хмыкает. — И мне очень жаль. Анна была прекрасной женщиной. Я узнал все только вчера, когда мне позвонила соцзащита, и сегодня приехал сразу, как смог. — Прекрасной женщиной? — насмехается Клеменс. — Тебе-то откуда знать, мудила? Мистер Харальдссон сдержанно вздыхает. — Клеменс, поверь, я понимаю, что тебе тяжело, — продолжает он. — И я не собираюсь объяснять тебе, почему мы с твоей мамой не были вместе. Ты взрослый и должен понимать, что все люди разные, есть обстоятельства, против которых мы бессильны... Клеменс его перебивает: — И че? Ты приперся впервые за десять лет, чтобы мне речь толкнуть? — злится он. — Если так, можешь уебывать, оставь свое говно при себе. Мистер Харальдссон пропускает это мимо ушей. — В общем, нет, я не об этом пришел поговорить, — наконец-то сознается он. — Кхм. Как ты знаешь, я записан в твоем свидетельстве о рождении как отец, — издалека подгребает мистер Харальдссон. — И соцзащита связалась со мной, чтобы сообщить, что ты остался без опеки. — И? — раздраженно подгоняет Клеменс. — Не буду бродить вокруг да около: я собираюсь забрать тебя к себе, пока ты не закончишь школу, — выдает старый урод. Клеменс тут же бескомпромиссно заявляет: — Черта с два, — он выдыхает дым ему в лицо, зло сжимая в пальцах сигарету. — Я не собираюсь с тобой жить. — Я тоже не в восторге от этой перспективы, — с нотками пробившегося сквозь напускное равнодушие раздражения сообщает мистер Харальдссон. Затем выдыхает и говорит уже спокойно: — Прости. Послушай. Я скажу прямо, не обессудь: как ты, может быть, знаешь, я состою в Городском Совете Нью-Йорка и владею строительным бизнесом. И моя репутация для меня, как для политика и бизнесмена, чрезвычайно важна. Я не хочу, чтобы через три месяца, когда я буду избираться в Городской Совет на второй срок, журналисты раскопали обо мне какое-нибудь дерьмо. Например, что мой внебрачный сын после смерти своей матери живет в приемной семье сиротой, пока его родной отец бодрствует не где-нибудь на другом конце страны, а на Манхэттене. Клеменс злится еще сильнее. Чертов меркантильный старый подонок. Докурив сигарету, Клеменс выбрасывает ее себе под ноги. — И? Че ты от меня хочешь? Мистер Харальдссон хмыкает. — Я предлагаю тебе деловое соглашение, — отвечает он. — Я полностью оплачиваю похороны Анны и все сопутствующие расходы. Ты переезжаешь ко мне и живешь со мной и моей семьей до окончания школы и получения диплома о среднем образовании. Не чудишь, не портишь мне репутацию, не занимаешься... — старый гандон прочищает горло, окидывая Клеменса красноречивым взглядом с ног до головы, и Клеменс злорадно усмехается, — чем ты там занимался. Взамен я обещаю полностью содержать тебя этот год, оплатить твое обучение в любом университете страны, какой только хочешь, по какому хочешь направлению, и оставлю тебя в покое на всю оставшуюся жизнь. Согласен? Он выжидающе смотрит Клеменсу в глаза, протянув руку для рукопожатия. Клеменс стоит молча. С одной стороны, он ведь никогда не собирался поступать в университет, да или хотя бы в колледж. И уж тем более он не собирался когда бы то ни было жить под одной крышей с этим мудилой. С другой, это неплохой шанс отвадить от себя соцзащиту и получить перспективу дальнейшего устройства на работу. И, конечно, возможность не жить на одной только быстрорастворимой лапше, спать по два-четыре часа в сутки, сраться со Старой Сукой, все равно пообещавшей выкинуть его из квартиры к субботе, а еще — не париться о похоронах. О похоронах мамы. От мысли о ней в груди неприятно колет, и Клеменс с отчаянием думает лишь о том, почему старый гандон не явился на год раньше, чтобы оплатить ей хоть какое-нибудь достойное лечение. Разве так его репутация не была запятнана? Что его сынуля жил в сраной помойке, торговал задницей, чтобы оплатить аренду и лекарства, пока его бывшая умирала на больничной койке? Но этого всего Клеменс не спрашивает. Мама заслуживала всего на свете и уж тем более — достойные похороны. И если он может их ей дать — выбор очевиден. — Хорошо, — соглашается Клеменс, пожимает его руку. Добавляет едко: — Папуля. Мистер Харальдссон хмыкает. — Можно просто Крис, — говорит он великодушно. — Похороны завтра, если ты не против. Из старой квартиры машина заберет тебя в четверг, около шести. Приведи себя в порядок. С этими словами он разворачивается и уходит, сунув руки в карманы расстегнутого пальто. На ходу принимает звонок и обсуждает что-то, чего Клеменс уже не слышит. На школьной парковке его ждет презентабельного вида тачка с водителем за рулем. Клеменс хмыкает, сплюнув себе под ноги. Деловое предложение так деловое предложение.
