I'm done fighting all night (waiting for you)

××× 9

В школе все не так уж и плохо, когда есть возможность нормально высыпаться и делать уроки. Не то чтобы Клеменс становится прямо-таки отличником, но на твердую «C» с плюсом все-таки переходит. Это очень радует миссис Кий, заместителя директора, и она даже обещает, что если Клеменс продолжит в том же духе и дотянет до хорошиста, сможет ко второму семестру перевестись из класса для отстающих. Не то чтобы его это особенно заботит, конечно. Ему плевать, в каком классе учиться. Папуля же уже обещал ему универ. Вскоре Джен предлагает найти репетитора, когда слушает последние новости из школы. Она интересуется Клеменсом, и это немного непривычно. Клеменс все еще удивлен, что она не ненавидит его, ведь, если верить подсчетам, папашка изменял Джен с его матерью уже во время брака. Да что там, Маттиасу на тот момент было восемь. Так что было бы куда привычнее и проще, если бы Джен презирала Клеменса или относилась с холодом. Но, видимо, человек она мягкий (и бесхребетный, раз уж простила муженьку походы налево) и действительно заботливый. Она даже спрашивает за чаем, на кого Клеменс хочет поступать после школы, и это немного ступорит. Он не может сказать ничего конкретного. Раньше, когда ему было тринадцать, он говорил маме, что станет кинорежиссером или музыкантом. Потом детство прошло, мечтать стало не о чем, да и глупо. Какой смысл было строить планы, которые все равно не исполнятся? Теперь Клеменс не знает, что выбрать. В общем-то, ему всегда нравились языки, и он был бы не против отправиться в этом направлении, но все предположения пока очень хлипки и неточны. В конце концов, две недели назад он совсем не собирался идти в университет. Джен улыбается и сообщает, что Маттиас может помочь ему с уроками — немецким, французским, экономикой, математикой и социологией, — если Клеменс хочет, потому что он обучался по этим направлениям в университете, и не каком-то, а Колумбийском. Чтобы обсудить это, Маттиаса дома нет, зато Джен дает Клеменсу его номер телефона. Клеменс пишет почти сразу: >учитель я сегодня был послушным мальчиком. вы поставите мне А? или я расскажу папуле где вы меня трогали Ответ приходит через час. Маттиас наверняка сразу догадывается, кто это, потому что сообщение его лаконично: «Останьтесь после уроков — и посмотрим». Клеменс смеется и отзывается ухмыляющимся смайлом. Может, Джен и права, и ему стоит подумать о будущем. Раньше эти мысли не вызывали ничего, кроме густого, черного уныния, потому что Клеменс прекрасно понимал свои перспективы. Примерно три недели назад ничего большее, чем бариста или кассир на заправке, его не ждало. Он упустил слишком много времени, нагонять которое в выпускном классе не имело смысла. Кроме того, у мамы не было денег, чтобы оплатить ему обучение — она работала официанткой в закусочной и иногда нянечкой — так, по мелочи подрабатывала, — и, конечно, жалованья ее хватало в лучшем случае на аренду квартиры и счета. О спортивной стипендии можно было даже не мечтать — Клеменс никогда не был атлетом, да и спорт ему особенно не нравился. А студенческий кредит ему с вероятностью в девяносто процентов не одобрили бы — он узнавал, дело глухое. Словом, продолжать учебу он не собирался. Мама его понимала, она сама не получала высшего образования. У нее была непростая жизнь, у них обоих — мотание по съемным квартирам в дырах вроде Восточного Нью-Йорка или черных кварталов Бронкса выматывало, но мама никогда не жаловалась. Она удивилась, когда Клеменс впервые принес выручку из «Рейкьявика». Сперва он ходил туда только на пару часов, сразу обговаривал с новыми знакомыми — никаких засосов на видных местах — и был дома около одиннадцати. Врал маме, что подрабатывает у китайских иммигрантов в магазинчике. В какой-то степени он рад, что мама не узнала о его истинном заработке. Не то чтобы он стыдился себя — ему нравилось работать в «Рейкьявике», — но маме было бы больно, ведь, какими бы друзьями они ни были, каких бы прогрессивных, открытых взглядов Анна Ханниган ни придерживалась (с учетом принятия его пансексуальности в тринадцать и любви к неброской косметике типа теней), такой подработки не захотела бы своему сыну ни одна мама на свете. Теперь у Клеменса есть какие-то планы на жизнь, и это пугает, дезориентирует. Конечно, если папуля не обманет его и не выставит на улицу к чертовой матери сразу после окончания школы. В среду Клеменс встречается с Соль и Андреаном в «Макдональдс». Они просто болтают ни о чем и едят мороженое. Клеменс угощает, потому что старый козел теперь дает ему денег на карманные расходы, как хороший, щедрый папочка, и это невероятное чувство — иметь собственные деньги, которые не нужно зарабатывать. Которые дают тебе просто так, исходя из чисто родительских обязанностей. У мамы не было возможности давать ему денег, и он это прекрасно понимал, никогда не обижался на нее из-за этого. Но карманные деньги — это круто. Андреан выглядит плачевно. Он очень бледный и худой, его черные волосы и брови оттеняют нездоровую серую кожу еще сильнее, и на шее у него — заметный след от удушающего ошейника с недавней сессии. У него впали щеки, и оттого скулы кажутся острее. Это не новость — у него бывают плохие периоды, так что Клеменс особенно не расспрашивает. Андреану двадцать два, на дури он сидит с восемнадцати — подсел, когда жил на улице, потому что родители-пуритане выгнали его к чертовой матери после выпускного, застав с членом сорокалетнего друга семьи во рту. Какое-то время он мотался с бездомными, потом нашел «Рейкьявик», стал зарабатывать там и еще в нескольких подпольных БДСМ-клубах, куда Клеменса не пускали по возрасту. Снял комнату в Куинсе и жил там вот уже год. Из-за проблем с барыгой Андреан очень нервный и все время оглядывается по сторонам. Когда Соль уходит в уборную, Андреан просит у Клеменса в долг — купить колес — ведь папочка наверняка отваливает ему на шоколадку. — Ты же собирался слезть, — без намека на укор в голосе замечает Клеменс, пока скидывает Андреану пятьдесят баксов на карту — и долг отдать, и занять. Он не собирается осуждать его, Клеменс такой ерундой отродясь не занимался. — Успеется, — усмехается Андреан, но без огонька. Его огонек уже давненько потух. Домой Клеменс возвращается к семи вечера. В гостиной Маттиас сидит на диване, закинув красивые длинные ноги на журнальный столик, и пьет кофе из строгой белой кружки. Клеменс подмигивает ему и падает рядом на диван, не снимая косухи. — Привет, братик, — здоровается он мягким голосом и тягуче нежно целует его, чуть приоткрыв рот, в белую скулу, пока никто не видит. Маттиас не отводит взгляда от ноутбука. Клеменс заглядывает — открыты Google Docs, почта, Word. Скука да и только. — Привет, — говорит Маттиас, быстро печатает, даже не смотря на клавиатуру. — Ты всю жизнь работаешь? Или иногда все же прерываешься, чтобы подрочить и поспать? — интересуется Клеменс, не отодвигаясь. Маттиас не ведет бровью и сообщает непринужденно: — У меня есть, кому мне подрочить. Клеменс смеется. — Хочешь заставить меня ревновать, умник? Ни о какой ревности речи не идет, конечно. Они ведь никто друг другу. Маттиас даже трахнуть его не хочет. И Клеменс не собирается создавать иллюзию какой-то эмоциональной связи между ними. Они друг другу симпатичны, Клеменсу нравится у него сосать, вот и все. — А получается? — Маттиас все же поворачивает к нему голову, и их лица — очень близко. Клеменс прислушивается, нет ли кого дома. Кажется, Анка что-то делает на кухне. — Постарайся получше, — шепчет он, наклонившись, и кончиком языка касается его нижней губы, как лижут верхушку мягкого мороженого. В общем-то, этот разговор ни о чем, и он больше служит как фон. И эта игра — очень даже забавная. Маттиас продолжает делать вид, что Клеменс его не интересует, но это просто смешно, учитывая то, как быстро у него встает, стоит Клеменсу опуститься перед ним на колени. Маттиас отворачивается к ноутбуку. — Ты что-то хотел? — интересуется он, но губы облизывает. Клеменс вздыхает и встает, чтобы снять косуху. — Мне птичка напела, что ты — мегамозг. И можешь помочь с любым предметом на мой выбор, — сообщает он. Маттиас хмыкает. — Не с любым, но со многими. Что тебя интересует? Клеменс хлопает глазками. — Прямо сейчас? — спрашивает очень сладко. Маттиас усмехается, но не отвлекается. Клеменс задумчиво предлагает: — Можно начать с экономики. Хотя не то чтобы ему интересна экономика, но с ней у него больше всего проблем. Считать Клеменс не любит, но умеет и обычно прекрасно понимает математику и физику. Но экономика — скучная, как пиздец, и разбираться в ее формулах, терминах и законах нет никакого желания. Им ее преподает довольно дотошный старый мужик, внимательно следящий за теми, кто пытается списывать на тестах. Кроме того, он глух к любым намекам на отработку скромной «B» после уроков (может, это и к лучшему, потому что шестидесятилетние мужики точно не во вкусе Клеменса, несмотря на явно имеющийся дэдди-кинк). — Хорошо, — легко соглашается Маттиас. — Я подойду через час. Приготовь учебник и тетрадь. Это значит, что они будут заниматься в комнате, и можно рассчитывать на быстрый отсос. Клеменс улыбается, кивает и напоследок целует его под ухом. — Как скажете, учитель Харальдссон, — воркует он и уходит. Проходя мимо кухни, улыбается Анке и машет ей рукой. Та зовет пить чай, но Клеменс говорит, что только что из кафе, поэтому ему ничего не хочется. Анка очень по-матерински цокает языком — а как же ужин? — но Клеменс спешно чмокает ее в щеку и уходит к себе в комнату. Достает из шкафчика в столе тетрадку по экономике (полупустую, потому что редко удается заставить себя что-то конспектировать на лекциях) и кидает на заправленную кровать. Потом, недолго думая, отправляется в душ — так, на всякий случай — и переодевается в чистую домашнюю одежду — застиранную мамину футболку с «Winx» и спортивные штаны. Оставшиеся сорок минут сидит в телефоне, обмениваясь с Соль и Андреаном мемами через беседу в «Whatsapp». Те как раз присылают очередной фейл с Трампом, когда наконец в комнату заходит Маттиас. Он закрывает за собой дверь и останавливается у кровати, на которой Клеменс лежит, прислонившись к спинке постели. Берет в руки тетрадь, скептически оглядывает полупустые страницы с корявыми рисунками виселиц на полях прямо поверх скупых записей. — Мы сядем за стол? — спрашивает Маттиас, переходя к учебнику. Клеменс качает головой и хлопает по кровати рядом с собой. — Что вы сейчас проходите? Есть что-то конкретное, чего ты не понимаешь? Маттиас садится рядом, тоже облокотившись о спинку. — Про банковскую систему, — говорит Клеменс. Он не упускает такой прекрасной возможности, поэтому приваливается к плечу Маттиаса, обняв его руку своей. — Ни черта не понятно. Маттиас не отстраняется, только берет учебник и ищет нужную главу. Следующие полчаса проходят в честных попытках вслушаться в размеренный, ровный голос, которым Маттиас объясняет материал и отвечает на изредка возникающие вопросы. Он держится не хуже любого бывалого профессора, отслужившего без малого лет десять. В его речи вообще нет слов-паразитов, никаких «Эээ», «Ну», «Типа», «Как бы», и рассказывает он спокойно, без запинок, как ведущий новостей или диктор по радио. Клеменс поначалу с чистой совестью старается вникнуть в информацию, даже отвечает на какие-то вопросы и сам задает несколько, но вскоре ему это надоедает. Маттиас очень теплый и приятно пахнет, и его белые ладони с розоватыми костяшками и синими венами красиво перелистывают страницы учебника. У него симпатичные запястья с выпирающей косточкой и черное кольцо на среднем пальце правой руки. Пожалуй, в конечном счете Клеменс чересчур много думает о его пальцах и о его бедрах, обтянутых черной тканью брюк, и о его бледной шее, и родинке под ухом. — Я думал, мы будем заниматься экономикой, — замечает Маттиас, когда Клеменс начинает водить губами по его шее сбоку. Кожа чистая, с запахом парфюма. Очень ярко выделяются три небольшие родинки, сгруппировавшиеся в стыке плеча и шеи. — Никуда экономика не денется, — заверяет Клеменс, тянется чуть дальше и касается губами заостренного кончика его уха. Он бы с удовольствием засосал кожу чуть пониже, у линии челюсти, но оставлять следы нельзя — в «Рейкьявике» этому прилежно учат. В конечном счете экономику они откладывают до лучших времен, и Клеменс без лишней спешки отсасывает ему, чуть спустившись вниз по кровати. Лижет широко языком уздечку и ствол, и посасывает головку, взяв ее в рот, как леденец. Надрачивает ему рукой и заглатывает так глубоко, как научился за годы практики, и головка толкается в стенку горла, тут же начинающего сокращаться. Дверь не заперта, поэтому в любую минуту может зайти Джен или Анка с предложением выпить чаю. Но вместо того, чтобы нервировать, это распаляет, как будто нет ничего сексуальнее того, чтобы быть пойманным с членом собственного старшего братца в собственном рту. Клеменсу даже интересно, что сказал бы папуля. Джен-то наверняка расплакалась бы и пожалела его — неизвестно, почему — а вот папашка выкинул бы из дома, не дав собрать вещей. И не потому что они парни — вряд ли папуля гомофоб. А потому что Клеменс развратил его идеального первенца, такого безгрешного и абсолютно правильного, ведь старый козел никогда не видел в Клеменсе сына и вряд ли уже увидит. Из-за неудобного положения сперма выливается изо рта, он размазывает ее губами по всей длине члена, вылизывает все начисто и после — застегивает чужие брюки, как послушный мальчик. Ложится рядом, на спину, наспех стаскивает домашние треники до середины бедра. Маттиас наблюдает за ним очень темными глазами. Совершенно очевидно, что он хочет что-то сделать, но старательно удерживает себя на месте. Это и распаляет и злит. Клеменс смотрит на него, его сжатые губы, большие глаза с черными-черными зрачками, тонкую каштановую прядь, упавшую на белый лоб, и дрочит рвано, быстро. Облизывает и кусает нижнюю губу — не столько для показухи, сколько из желания сдержать высокие жалобные стоны. В голове у него все превращается в плавящуюся жижу. — Трахни меня, — на выдохе просит он. Маттиас усмехается, не отводя очень чокнутого взгляда от его лица. — Мы это обсуждали, — говорит коротко и хрипло. Клеменс очень искренне матерится. — Да к черту, я сам, — и тянется правой рукой, чтобы взять из-под подушки небольшую бутылочку лубриканта со вкусом жвачки. Выдавливает немного на пальцы и сгибает ноги в коленях. Штаны приходится сбить к самым лодыжкам, чтобы можно было раздвинуть ноги. Первый палец входит без особых проблем и всякого дискомфорта. Второй и третий скользят следом, очень легко и плавно, и это приятная заполненность, но все равно не член — не тот размер, не тот диаметр, чтобы стало очень хорошо. Из-за позы в простату попасть не получается, но в целом ему хватает неспешного трения и осознания того, что он трахает себя пальцами на глазах у кого-то. На глазах кого-то, кто смотрит очень голодно и жадно. В «Рейкьявик» всегда ходили всякие люди, очень редко его к себе тоже снимали разные типы. Но никто не просил трахать себя или растянуть — они просто брали, что дают, и платили после. Некоторым нравилось, что у него стоит и он кончает, некоторые этим не озадачивались и просто сливали. Теперь он лежит перед самым красивым парнем, с которым когда-либо имел удачу заняться сексом, и хнычет, работая двумя руками. И, наверное, на вид это так же хорошо, как и по ощущениям, потому что спустя несколько минут Маттиас говорит: — Блядь, — и поднимается, чтобы расположиться между его разведенных ног. — Убери руки. Клеменс протяжно стонет, потому что был очень близок, но слушается. Он убирает руки, положив их по обе стороны от головы ладонями вверх. Пальцы скользкие от лубриканта, слюны и предъэкулята. Во рту сухо, и по коже бегут мурашки приятного взволнованного предвкушения. Он смотрит вниз из-под ресниц на то, как Маттиас греет прозрачную смазку в ладонях, прежде чем медленно ввести в него средний палец, сразу по костяшку. Клеменс вскрикивает, потому что пальцы у него длинные, поза позволяет проникнуть довольно глубоко, и нетерпеливо сжимает его в себе. Прогибается в спине в инстинктивной попытке найти нужный угол. Маттиас выразительно усмехается и добавляет безымянный и указательный пальцы. Дразнит пару секунд, перед тем как согнуть их подушечками вверх и надавить на простату. Клеменс вовремя прикусывает запястье. — Блять! Боже! И это давление такое настойчивое, яркое, его так много. Он мотает головой из стороны в сторону, не зная точно, хочет ли он ослабить это давление или, наоборот, умножить его. Длится это бесконечность. Маттиас то прижимает подушечки сильнее, то почти не оказывает никакой нагрузки на руку, и Клеменс бесцельно сжимает его пальцы в себе. Из горла рвутся всхлипы и стоны, но можно лишь голодно хныкать, чтобы никто в доме их не услышал. — Прошу, прошу, потрогай меня, — шепчет он, губы сухие. — Я не могу, потрогай меня… Стоит уже до боли, от головки к ткани футболки тянется ниточка вязкого предъэкулята. — Да ты весь течешь, — низким, объемным голосом говорит Маттиас, не отрывая глаз от небольшого пятнышка на подоле его футболки. — Как девочка. Клеменс стискивает подушку в левой руке. Удивительно, что эти простые слова могут завести еще сильнее, ведь сильнее просто некуда. Очень хочется кончить, потому что кажется, что он сейчас потеряет сознание. И это поражает, ведь он не девственник — уже года четыре как — но, может, все дело в партнере или в том, что никто никогда не пытался сделать ему хорошо намеренно. Нет, ему было хорошо с другими, много-много раз, но сейчас Маттиас делает что-то невообразимое, и это в корне отличается от того, что Клеменс имел в «Рейкьявике». И, когда Маттиас вдруг наклоняется и медленно проводит влажным языком по внутренней стороне его бедра, — от самого паха до колена, — а второй рукой медленно дрочит ему, этого оказывается достаточно. Оргазм такой сильный, яркий, и он словно осушает его всего, досуха. — Пиздец, — хрипит Клеменс спустя по меньшей мере минуту, смотря в потолок. Черная футболка испорчена — белесая сперма на ней очень заметна. Он смеется: — Эрик, я не чувствую ног*. Маттиас хмыкает и, вынув пальцы, обтирает их об испорченную футболку. — Сочту за комплимент, — говорит он. Клеменс скашивает на него глаза и, недолго посмотрев, садится, чтобы поцеловать его в губы. Поцелуй — тягучий, как жвачка. Сухие пальцы вплетаются в густые темные волосы на макушке, и короткие ногти с фиолетовым лаком чуть впиваются в кожу головы. Клеменс тащит его на себя, ложится на подушку, и он подхватывает его под бедра, прижимается близко. Клеменс смеется: — Что, снова? Я так хорош? — потому что чувствует, как отчетливо упирается чужой член ему в бедро. — Закрой рот, — низко приказывает Маттиас, — и сведи ноги. У Клеменса еще не было такого опыта, но о межбедренном сексе он наслышан. Так что он скидывает спортивки с щиколоток, закидывает ноги Маттиасу на плечи и сводит бедра вместе. Тот наваливается сверху, сплевывает на руку и размазывает слюну между его бедер. Пока он трахает его, Клеменс смотрит ему в лицо, сосет его длинные пальцы и тихо стонет, и это ускоряет процесс. Сперма падает на бедра и пах. Клеменс раздвигает ноги и позволяет Маттиасу наклониться, чтобы поцеловать. У него покрасневшие губы, и легкий румянец выступил на высоких скулах. Вдруг раздается стук в дверь, и они оба замирают на месте. — Клеменс? — зовет Джен. Маттиас смотрит ему прямо в глаза, одними губами спросив: «Ты не запер дверь?». — Ужин готов. — Да, Джен, я… — Клеменс прочищает горло, голос становится увереннее. — Я переодеваюсь. Сейчас. — Конечно, милый, — соглашается Джен. — Спускайся. Ее шаги удаляются. И как они оба не услышали стук каблучков ее домашних туфель по коридору? — Никогда еще Джеймс Бонд не был так близок к провалу, — замечает Клеменс и начинает смеяться. Маттиас фыркает, очень старательно пряча улыбку, поправляет брюки с рубашкой и застегивает ремень. — Думаю, про банковскую систему ты понял, — говорит ровно, тембр спокойный, но он явно острит. Клеменс посмеивается. — Вы — мой любимый учитель, мистер Харальдссон, — признается он нежным голоском. Маттиас вновь прячет улыбку и уходит.