10
13 августа 2020 г., 23:40
××× 10
Он старается жить без воспоминаний. Временами на него что-то накатывает, и это похоже на приступы тяжелейшей, чернейшей тоски. Клеменс старается не думать о маме, об их традициях и привычках, о разговорах за чашкой чая. «Гарри Поттере», «Властелине колец» и «Монополии», в которую они играли вдвоем. Порой обособиться от этих мыслей так тяжело, что Клеменс плачет, пока лежит в своей просторной кровати, в своей большой комнате, в своем новом, огромном доме. Бывает, ему очень одиноко, и он толком не понимает, как с этим справиться. Он пишет Соль и Андреану, идет поболтать с Анкой или Джен, но это не то. Прежде у него была мама — семья — была премерзкая квартирка в Бронксе, их «Денди», «Уно», чай по вечерам. Теперь он один, и это тяжело. Клеменсу только семнадцать. Он хочет заботиться об экзаменах, костюме на выпускной и свидании с каким-нибудь гиком из «Тиндера» или «Гриндера», но не может. Бывает, он думает о красивом дорогом гробу с лилиями на крышке, о маме, лежащей в нем в безупречном дорогом платье. Иногда эти мысли настолько тяжелые, что его тошнит. В «Рейкьявик» Клеменсу ход теперь закрыт, да и не то чтобы ему сильно туда хочется. Наверное, это просто усталость. Кроме того, ему хватает секса с Маттиасом, который практически на постоянной основе помогает со школьными предметами. Это даже не секс, скорее затянувшаяся прелюдия. То, как они целуются, дрочат друг другу, как Клеменс ему отсасывает, и Маттиас может трахнуть его между бедер и пальцами, если появляется желание. В основном это больше похоже на взаимопомощь — они друг друга чертовски хотят и взаимно помогают в этом, — и Клеменс совершенно не собирается как-либо эмоционально к Маттиасу привязываться. Они не друзья и не братья, и никогда ими не станут. Время упущено, c'est la vie. В школе Клеменс ни с кем не общается. Впрочем, ему и не хочется. Из-за макияжа, вызывающих надписей на футболках и печальной репутации прогульщика и похериста к нему особо никто не липнет в рвении дружить. Пару раз баскетболисты предлагали ему перепихнуться в раздевалке вчетвером, но вряд ли это можно назвать дружбой. Впервые Маттиас отдает ему деньги в начале октября, и это немного странно. Клеменс вроде бы чувствует себя виноватым, но с другой стороны, хочешь жить — умей вертеться. От Маттиаса не убудет, а ему и Андреану деньги очень кстати. Андреан — хороший, заботливый друг, притом один из очень немногих, и Клеменсу важно помочь. Он не хочет, чтобы Андреана убили или отдали в рабство. Это, конечно, дикость, но наркоманов вроде него частенько забирают «на вахту» в какой-нибудь нелегальный клуб — отрабатывать долг и все такое. Клеменс не хочет лишиться Андреана, поэтому лишь томно целует Маттиаса в губы в знак благодарности, когда забирает его деньги, и очень настойчиво унимает писклявый голосок совести. Маттиас — богатый парень, у него крутой папуля и безупречное светлое будущее в кресле главы какой-нибудь папкиной конторы, а позднее — на его же троне. Клеменса выкинут на улицу ровно через полгода, когда часы пробьют полночь, карета превратится в тыкву, а добрый милый папочка — в крысу. История стара как мир, поэтому никаким мукам совести Клеменс поддаваться не собирается. К черту все это, он — Робин Гуд. В среду папуля за семейным столом объявляет о важном званом ужине. — Там будут мои хорошие друзья и партнеры, — говорит он, жуя салат. — Поэтому идем всей семьей. — Запивает, прежде чем прочистить горло и сказать вежливо: — Ты тоже, Клеменс. Звучит так, будто он думает, что Клеменс устроит шоу или что-то вроде того. Но Клеменсу как-то плевать. Маттиаса за столом нет, и строить глазки ему некому. У него плохое настроение, потому что Андреан не отвечает весь день — дурной знак, — а в школе ему задали написать эссе по работам Хемингуэя. Миссис Кий и психолог Джексон до сих пор носятся с ним как с писаной торбой и канючат о переводе из класса для отстающих. Кроме того, Маттиас не появлялся в отчем доме почти неделю — с тех пор, как отдал деньги в машине — и Клеменс чувствует себя по-глупому неудовлетворенным. И немного оскорбленным, потому что Маттиас не хочет общаться с ним даже через СМС — просто игнорирует его сообщения. Навязчивая, вредная мысль о том, что Клеменс ему разонравился и интерес пропал, буравит мозг, как сверло. Казалось бы, какая Клеменсу вообще разница? Что, вокруг мало членов? Тот же Тэд, водитель папули, весьма красноречив в своих предложениях отвезти куда-нибудь и пристальных, голодных взглядах, которыми награждает, когда они случайно пересекаются. И Клеменс знает, что он пользуется популярностью, всегда пользовался — он хорошенький, низкий, миниатюрный, с округлыми, мягкими бедрами и белой, красивой задницей, но неприятный зуд изнутри черепа не дает покоя. Его старший братец — чертов самовлюбленный принц. — Разумеется, папочка, — елейно отзывается Клеменс, копаясь в своей тарелке вилкой без особого энтузиазма. И бурчит: — Я надену свое лучшее платье. Джен улыбается. — Ты можешь одеться, как хочешь, — ласково говорит она. — Правда, Крис? Папка прочищает горло. — Эм... Да, — соглашается он. — Только в пределах разумного, хорошо? Клеменс кривится в улыбке. Ему смешно от того, как деликатно папуля старается намекнуть на его зачастую экстравагантный внешний вид. Он не говорит ничего напрямую, но в воздухе висит что-то вроде «Не позорь меня, я тебя арендовал». Что, впрочем, правда. Аренда да и только.×××
В субботу, за полчаса до выхода на званый ужин, Клеменс одевается в белые узкие джинсы, в которых когда-то ходил в «Рейкьявик», заправляет за пояс черную, застегнутую на все пуговицы рубашку с небольшой вышитой розой на нагрудном кармашке. Застегивает ошейник под кадыком и надевает любимые большие серьги-кольца. Он подкрашивает глаза, но отставляет подальше свою любимую красную помаду. Может, пригодится как-нибудь. В гостиной папуля ждет, копаясь в телефоне, пока вся семья соберется на выход. Клеменс приходит первым, пока Джен переобувает каблучки. Она только что вернулась из салона, поэтому похожа на дорогостоящую голливудскую звезду. Рядом с папулей стоит Маттиас, что-то рассказывает и хмурит брови. Он в темно-синем костюме и серой рубашке. Лакированные туфли бликуют в свете ламп. Клеменс улыбается ему и тут же замечает рядом невысокую симпатичную девушку. Рыжие волосы завиты в крупные кудри, черное платье кажется весьма гармоничным с учетом ее легкого макияжа. — Клеменс, — говорит папуля. — Ты не видел Джен? Мы можем опоздать, — он отвлекается от смартфона, чтобы сказать: — Маттиас, представь свою спутницу. Все становится даже интереснее. Маттиас окидывает Клеменса взглядом с ног до головы в полном молчании. Затем послушно представляет: — Клеменс, это Рут, моя девушка, — и его голос, как и всегда, лишен любого намека на эмоции. — Рут, это мой младший брат. Клеменс. Рут мило улыбается. Смотрит на него, как на шестилетку, выбежавшего к обжимающемуся с девушкой старшему братцу попроситься поиграть в приставку. — Привет! — восклицает она, протягивая тонкую руку. — Рада знакомству. Классные серьги! Клеменс улыбается ей, пожимает узкую ладонь. — Спасибо, — воркует он. Немного погодя интересуется: — И давно вы вместе? Матти совсем ничего не рассказывал. Маттиас игнорирует его вопрос, не отводя пристального взгляда от его лица. Его глаза кажутся ледяными, однако вспыхнувший вдруг огонь на их дне более чем заметен. Клеменс старается вспомнить, не упоминал ли Маттиас о Рут прежде, и почти на сто процентов уверен, что нет. Хотя для такого парня, как он, не будет проблемой трахаться налево с кем попало от собственной подружки. — Уже почти полгода, — радостно сообщает Рут и очень влюбленно улыбается Маттиасу. Клеменс думает, что Маттиас нашел ее не для одного лишь вечера, и это значит, рога он ей наставляет уже давненько — с учетом его визита в «Рейкьявик» в начале сентября и последующего их жаркого небратского общения. Тут же Клеменс догадывается, что, должно быть, такой вот безотказный ротик он у Маттиаса не один — вероятно, есть и другие, и, судя по его предпочтениям, и мальчики, и девочки. Многозадачный парень, хрен поспоришь. — Мы познакомились через родителей. Наши папы дружат. Клеменс кивает и улыбается, будто ему не все равно. — Здорово, — мягко отзывается он, переводя взгляд на Маттиаса, статуей стоящего рядом. — Прямо «Принцесса-Лебедь». — Точно, — соглашается Рут. — Обожаю этот мультик! Клеменс собирается соврать, что тоже от него без ума — хотя это неправда, и вообще, он солидарен с обзором «Ностальгирующего Критика», — как появляется Джен и возвещает, что они могут идти. Рут подхватывает Маттиаса под руку, тот сдержанно обнимает ее за талию и ведет к выходу. Клеменс смотрит им вслед со странной, едва дышащей обидой. Он никогда не был обидчивым или завистливым, и он не собирается сравнивать себя с девушкой. Если Маттиасу нравится развлекаться с ней — ради бога. Как будто вокруг — опять же — мало парней. Пусть принц тешится со своей принцессой. В доме семьи Стефансонов чуть приглушен свет, в гостиной и столовой множество людей в дорогих костюмах и платьях, ходит обслуживающий персонал с бабочками и разносит шампанское в высоких бокалах. Папка, стоит отдать дворецкому верхнюю одежду, идет в сторону группы богатых друзей, обсуждающих наверняка какие-то важные дела. Он зовет семью с собой и представляет приятелям Клеменса коротко и наигранно ласково, отыгрывая роль примерного отца, как и подобает белозубому политику с обложки журнала, но вскоре отпускает его «погулять». Джен исчезает куда-то, ведомая под руку несколькими дамами ее возраста в дорогих коктейльных платьях, а Маттиас уводит Рут к своим дружкам — сынулям богатых папуль. В конечном счете Клеменс остается один и бродит по дому, как неприкаянный, разглядывая картины и всякую скучную хрень вроде ваз да статуэток. Все двери открыты, и по первому этажу можно перемещаться свободно. Дом у этого Стефансона огромный — видать, мужик явно при деньгах — и просторный. Похож на особняк из старого фильма про призраков с Эдди Мерфи. И именно в эту минуту Клеменс очень отчетливо, очень ярко ощущает свою непринадлежность ни к этой семье, ни к этому месту и окружающим людям. В таких вот ситуациях и раскрывается обычно вся подноготная лицемерной, двуличной любви папули, которую он отыгрывает так, что оскар подавай хоть сейчас, и материнской заботы Джен, позабывшей о его существовании по истечению пяти секунд. Им нет до Клеменса никакого дела, хотя не то чтобы он не понимал этого прежде. Он, может, выглядит, как жеманный дурачок, но котелок у него варит. Что папка, что Джен вычеркнут его из своей жизни так же легко, как вписали туда, стоит ему только взять в руки диплом. И, разумеется, Маттиас, которому на него плевать с высокой колокольни. Ладно хоть он единственный этого никогда не скрывал. Клеменс раздумывает о том, как бы слинять отсюда поскорее — да ладно, что он тут забыл? — но спустя десять минут бесцельного прозябания на большой террасе его замечает какой-то парень. Парень выше на голову и широк в плечах — может, спортсмен или вроде того. Короткая стрижка, русые волосы. Идеальные белые зубы — аж слепит от его улыбки. Он представляется Джоном, сыночком одного из партнеров старого козла, и заводит примитивный разговор ради флирта. Клеменс не то чтобы настроен пококетничать, но делать ведь все равно нечего. Так что он хлопает глазками и отвечает на заигрывания. Разговор выходит глупым и пустым, но яснее ясного, что Джон подошел не для того, чтобы побеседовать о погоде. И это не плохо, вообще-то. Расслабляться всегда нужно. В таком гигантском доме никто в жизни не заметит, что они с Джоном уединились в одной из гостевых. — Так ты спортсмен? — выгибает Клеменс бровь, вертя в руках бокал с шампанским. Джон расправляет плечи, как хорохорящийся голубь. — Вообще-то, квотербек в Колумбийском Университете, — сообщает он, скалясь своей белозубой улыбочкой. Подмигивает, довольный собой: — Могу дать тебе пару билетов на следующий матч. Клеменс изображает интерес — судя по горящему взгляду этого Джона, сказал тот нечто невообразимо крутое, и Клеменс должен умереть от зависти. Или лести, раз такой парень к нему подкатил. — Правда? Было бы здорово, —Клеменс очень сладко ему улыбается, сверкнув колечком в губе. — Люблю спортсменов. Джон тут же подхватывает: — В самом деле? Тогда я прямо подхожу. — Точно, приятель. Стопроцентное попадание. И не то чтобы Джон ему не нравится. Он, в общем-то, выглядит внушительно. Накаченный, ухоженный, широкоплечий. С загаром на коже. Может, член у него такой же крепкий, как и его самомнение. — Знаешь, мы можем пойти и посмотреть один из моих матчей, — предлагает Джон. — У Эйнара есть личный кинозал. Там, думаю, отличный экран. Клеменс усмехается — ага, матч посмотреть. А он королева Елизавета. Он допивает шампанское почти залпом. — Да, думаю, будет круто, — соглашается быстро. Джон кивает, явно нацеленный на перепих — судя по его жадному взгляду (ему, наверное, тоже было здесь смертельно скучно) — и уже собирается было развернуться, как вдруг словно из неоткуда материализуется Маттиас. По сравнению с Джоном он — снежный принц, только короны не хватает. Оттенки их кожи кажутся контрастом даже с расстояния. — Вот ты где, — констатирует Маттиас, окинув Клеменса взглядом. Клеменс выгибает бровь. — Привет, Матти, — воркует он. И тут же как будто спохватывается: — О, кстати, ты знаком с Джоном? Маттиас переводит на Джона нечитаемый взгляд. — Привет, Джон, — безэмоционально говорит он, как какой-нибудь робот. — Давно не виделись. — Привет, Маттиас, — протягивает руку Джон. Они обмениваются сухим рукопожатием. — Как дела в компании? — Все в порядке, — холодно улыбается Маттиас. — Спасибо, что поинтересовался. Напряжение, которого не было минуту назад, заряжает воздух так, что можно ощутить легкие покалывания разрядом на коже. Клеменс даже заинтригован этим повышенным враждебным равнодушием. Может, бедняга Джон был соперником Маттиаса в старшей школе или трахнул его подружку. — Знаешь, Матти, Джон сказал, что он квотербек, — наигранно воодушевленно сообщает Клеменс. — И пообещал показать мне матч у Эйнара в кинозале. Здорово, правда? Дурочка он отыгрывает мастерски, Джон явно повелся. Тот немного неловко поджимает губы под взглядом Маттиаса. Конечно, все ведь здесь думают, что они дружные братики, и Маттиас надерет кое-чей зад за быстрый трах со своим младшеньким. Умора, да и только. — Да, точно. Матч, — подтверждает Джон. На лице Маттиаса предсказуемо не дергается ни единый мускул. — Что ж, здорово, — соглашается он. И вдруг предлагает: — Может, и я могу посмотреть? Джон явно немного удивлен его предложением. — Эм, не думаю, что... — Точно! — подключается Клеменс, решая подыграть Маттиасу — просто потому что заинтригован. На кой черт Маттиас вмешался? Топтался бы и дальше со своей красоткой в кругу дорого одетых мажоров и пил шампанское. Но зачем-то ведь он пришел, и Клеменсу интересно, в чем причина. Так что он берет Маттиаса под руку и хлопает ресничками, как глупая блондинка: — Можем посмотреть втроем? И это явно звучит двусмысленно, с учетом того, что любому имбецилу понятно — матч в данном случае является вполне очевидным эвфемизмом. Но с учетом щекотливой ситуации признавать напрямую этого Джон не будет, а действительно смотреть матч он явно не собирается. Так что он делает вид, что ему звонят, и вскоре ретируется, извинившись. Клеменс смотрит ему вслед с театральным вздохом сожаления. — Ну вот, — сокрушается он. — Всю малину мне обломал. Ни себе ни людям, Матти. Маттиас хмыкает. — И как ты умудряешься склеить себе ебырей практически где угодно? — риторически спрашивает он, хотя не то чтобы ему есть дело. Он смотрит сверху вниз своими серыми глазами. — Производственная тайна, — парирует Клеменс. — А где же Одетт, принц Филипп? — Пудрит носик. Они смотрят друг на друга еще пару секунд. Их глаза одинакового цвета, но немного разной формы. По сути, в Клеменсе от их общего папули ровным счетом ничего нет — все мамино и, как она рассказывала, дедушкино. А вот Маттиас — как и подобает первенцу-гордости семьи — весь в отца. Даже уши и носы у них одинаково ровные и аккуратные. И только губы его — от Джен. На самом деле, никто в здравом уме ни за что не решил бы, что они братья. Впрочем, оно и на руку. И есть в глазах Маттиаса что-то очень уж жаркое и голодное. То самое пламя, которое Клеменс увидел, только спустившись в гостиную. Которое видел всякий раз, как они пересекались — на ужинах или в доме, идя по коридору. Жар вспыхивает, стоит Клеменсу появиться в поле зрения, и потому он более чем уверен — Рутти тут не при чем. Девочка симпатична, конечно, прямо куколка. Но вот эта жажда — не ее рук дело. Стоят они так недолго, меньше минуты, прежде чем Маттиас вдруг плавно выносит руку вперед и почти изящно проливает шампанское на его рубашку. Клеменс вздрагивает от того, как прохладная шипучка стекает по коже — ткань промокает очень быстро. — Какого... — но он не успевает закончить мысль, поскольку Маттиас берет его за локоть, как ребенка, и ведет с террасы. Они проходят вглубь дома, к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Маттиас подводит его к высокому парню с щетиной и джемпером поверх рубашки. — Эйнар, не подскажешь, где здесь уборная? — абсолютно спокойным голосом интересуется Маттиас. — Мой младший брат случайно облился шампанским. Эйнар дружелюбно улыбается Клеменсу. — О, привет! Так ты Клеменс? — он протягивает ладонь, они обмениваются рукопожатиями. — Я Эйнар, сын Чарльза Стефансона, ну, они с вашим папой работают вместе, и... — Стеф, — обрывает его Маттиас с едва скользнувшим раздражением в голосе. — Ему бы отмыться. — Конечно! — спохватывается Эйнар. — На третьем этаже налево будут гостевые уборные. — Спасибо. Клеменс не успевает произнести ни слова. Только улыбнуться Эйнару, прежде чем Маттиас утаскивает его на третий этаж. Это так непривычно, ведь прежде Маттиас никогда не позволял самообладанию хоть немного треснуть. Его ничего не выражающее лицо давно стало второй кожей. А теперь, очевидно, он едва держит себя в руках. И Клеменсу это льстит, конечно. Его эго очень довольно. Стоит им зайти в уборную — скорее Клеменса заталкивают туда — Маттиас резко подхватывает его под бедра и садит на шкафчик у раковины. Его слюна со вкусом шампанского — горьковато-сладкая, когда он жадно, нетерпеливо целует, вдавливая в голубоватую мраморную плитку стены. Клеменс сжимает его бока и бедра коленями, так сильно притягивает к себе, что может потереться о него ширинкой. Его губы на шее ощущаются даже как-то сюрреалистично. Прежде Маттиас этого не делал — он вообще мало целовался, — но сейчас кусает его ошейник и царапает зубами, и его губы чуть засасывают белую кожу, но не оставляют следов. Его руки движутся хаотично по округлым бедрам, обернутым белой тканью узких джинсов, и его длинные пальцы, очень холодные в контрасте с горячей кожей, забираются под рубашку, вытаскивая ее из-за пояса. — У тебя есть с собой резинка? — спрашивает вдруг Маттиас, и от его вопроса Клеменс даже немного теряется. То есть...Что, серьезно? Его королевское величество наконец созрел для нормально потрахаться и собирается сделать это на званом ужине какого-то богатого хера в чертовой уборной? — Нет, — с придыханием отзывается Клеменс. — Я как-то не планировал, знаешь ли. Я же обещал папуле, что буду хорошим мальчиком. — Блять, — голос его низкий, как у зверя, и рокот отзывается приятными мурашками вдоль позвоночника. Он снова целует так резко, что они стукаются зубами, но Клеменс не успевает возмутиться — отвечает, и его ногти с ярко-синим лаком впиваются в кожу головы на макушке Маттиаса. Это длится недолго — минуту или две — то, как их языки скользят друг по другу, и как смешивается их слюна. Маттиас вдруг резко отстраняется. — Вставай, — приказывает он. Клеменс послушно спрыгивает с тумбы. Маттиас выходит из уборной, приглаживая волосы, и широким шагом отправляется на первый этаж. Клеменс следует за ним, поправляя рубашку. Со стояком в таких узких штанах ходить просто невыносимо. На первом этаже Маттиас находит Джен. — Мам, — зовет он, — мы с Клеменсом уходим. Кажется, у него поднялась температура. Я отвезу его домой. Врет он — как и делает все остальное — с совершенно каменным лицом. Клеменс, стоящий рядом, немного заторможенный от возбуждения, подхватывает суть игры, и его порозовевшие щеки играют им на руку. — Да, я... Плохо себя чувствую, — лжет он чуть сипло. — О, детка, — расстраивается Джен. — Что такое? Ты простудился? — Возможно, съел что-то не то, — не дает ему ответить Маттиас. — Я позвоню. — Конечно, сынок, — растерянно соглашается Джен. Маттиас разворачивается, берет Клеменса за запястье и уводит из дома. Во дворе они садятся в его машину, на которой Маттиас приехал вместе с Рут, и Клеменс нетерпеливо ерзает на переднем сидении. — Вот черт, — хнычет он, сжимает себя сквозь ткань джинсов. Они едут довольно быстро. Клеменс смотрит на него, его профиль, его бедра и ширинку. Ощупывает взглядом почти осязаемо. И вдруг понимает, что, блять, никогда в жизни не был так возбужден. Он, по сути, никогда никого так нестерпимо сильно не желал — понял это еще с того горячего отсоса в клубе. Клеменс не новичок в этом деле, за три года он сумел выяснить, что ему нравится в сексе, что его возбуждает до капли смазки, ползущей от головки по стволу вниз — где надавить, где провести языком, правильно повернуть запястье. Но прежде он не думал, что его будет возбуждать так сильно простой разговор и совершенно обыкновенный поцелуй — да, горячий, яркий, но всего-то поцелуй! И он списал бы это на возраст, если бы такая реакция была и раньше. Но это ложь, потому что ее не было. Ни на кого, даже на Джейка Джилленхола, на которого Клеменс дрочил в пятнадцать. Маттиас крепко стискивает руль в руках и следит за дорогой. — Черт, не могу, — шепчет Клеменс и все-таки пихает руку за пояс, чтобы сжать себя, сгрести в ладонь член, неудобно прижатый к бедру узкими джинсами. — Мы никуда, блять, не доедем, если ты будешь так делать, — грубо замечает Маттиас. — Похуй на резинку, — говорит Клеменс. — Останови тачку, давай так. Маттиас качает головой. — Нет. У нас даже нет смазки, а я не буду трахать тебя на сухую. Клеменс шипит и кусает губу. Маттиас прав — по слюне трахаться не очень-то удобно, можно, конечно, но не без подготовки. Пока они едут по Нью-Йорку, он делает себе пометку в следующий раз везде таскать с собой пакетики с резинкой и смазкой. Так, на всякий случай. Они добираются до дома словно целую вечность, и лишь когда Клеменс выходит из заглушенной машины, понимает, что Маттиас привез его на Манхэттен, к высокому многоквартирному дому в четырнадцать этажей. На первом этаже находится какой-то дорогущий бутик, уже закрытый, и «Старбакс», вверх тянутся в большинстве своем темные окна чужих квартир. Маттиас ведет его через арку, к парадной со стеклянными дверьми. С ними здоровается старый консьерж, открывший домофон, и Маттиас даже вежливо приветствует его, скупо улыбнувшись, в то время как Клеменс просто идет следом, потому что мозги его перетекли прямо в яйца, и мыслить в таком случае сложновато. Они едут в лифте, предусмотрительно стоя на расстоянии в метр, до девятого этажа. Потом идут по длинному коридору с двумя дверьми по бокам. Маттиас наспех открывает дверь слева, и они оказываются в темной просторной прихожей. Клеменс особенно не успевает рассмотреть помещение, потому что они сразу начинают целоваться, и Маттиас неслабо прикладывает его головой и спиной о стену в порыве страсти. Они доходят до дивана, Маттиас валит его на спину и приказывает раздеваться. Сам уходит куда-то — скорее всего, в ванную — и возвращается уже с квадратиком пакетика резинки и бутылочкой смазки. Клеменс успевает к тому моменту сбросить рубашку и стянуть джинсы до колена. Маттиас усмехается, помогая ему избавиться от них, и быстро стягивает свою рубашку через голову. — Как ты... — только открывает рот Клеменс, как Маттиас требует: — На спину, разведи ноги. Клеменс слушается, сбросив серые боксеры, и наконец берет член в руку, на что Маттиас предсказуемо велит: — Убери. Он не тратит много времени на растяжку. С учетом их предыдущих шалостей Клеменс на удивление ясно помнит длину его пальцев, их толщину, дразнящее давление на простату. Помнит, как он любит согнуть их в костяшках, чтобы помучить подольше, и самодовольно усмехается, когда видит, как Клеменс течет под ним. Есть в этом что-то садистское. Его член — когда он наконец-то входит — ощущается чертовски иначе. Клеменс отлично знает этот член на вкус, знает рельеф венок, горячую кожу, жесткие волоски у основания, но чувствовать его в себе — что-то новое. Давление такое правильное, размер почти идеален — не доставляет боли, но при этом заполняет так ярко и горячо, и сжимать его в себе чертовски приятно. В последний раз у Клеменса был секс с проникновением около месяца назад — когда он согласился на предложение мужика из клуба, и тот вместе с друзьями трахал его в съемной квартире на Статен-Айленд. И наконец-то Клеменс не смущается стонать — громко и свободно, ведь они в частной квартире, и никто не может на них пожаловаться, никто не может их услышать. Маттиас трахает его размашисто и быстро, и его пальцы так сильно сжимают ягодицы, раздвигают их в стороны, что Клеменс уверен, сможет сохранить парочку синяков на память. Он хочет целовать его — и целует, ухватив за затылок. Маттиас стискивает его шею в своих пальцах, кончая, и Клеменсу кажется, он задыхается. Он и раньше знал о своем кинке на удушение, но с Маттиасом все ощущения как-то множатся на сотню. Или даже на тысячу. Сердце колотится в глотке и замирает на мгновение, и чувство такое, будто он падает как минимум метров с тридцати вниз. Клеменс жмурится, прогибается в спине. Губы такие сухие, что слипаются. Собственная сперма на пальцах кажется ужасно горячей. Потом он лежит на спине минимум минут пять, пока Маттиас сидит на другом конце дивана. Спать хочется неимоверно, но нужно идти в душ и одеваться. Вряд ли Маттиас расщедрится на ночлег, тем более с учетом того, что Джен он говорил про температуру и дом. Совсем некстати Клеменс вспоминает про Рут. Куда она делась? Маттиас что, всерьез бросил ее там, одну, чтобы потрахаться? — Вставай, — лениво говорит он тем временем. Клеменс разлепляет глаза. — Отвезу тебя домой. — Ага, — отзывается сонно, смотря в натяжной белоснежный потолок над головой. — Не утруждайся. Поймаю такси. — Не валяй дурака, — бурчит Маттиас, поднимается и застегивает штаны и ремень. Справляется с пуговицами на рубашке, проводит пятерней по волосам. Выбрасывает использованную резинку и оборачивается, чтобы сказать: — У тебя три минуты. Вот так, прямо, без всякой романтики. Клеменс закатывает глаза и все равно усмехается себе под нос, когда Маттиас уходит в прихожую, прихватив телефон, и скрупулезно что-то в нем печатает. Как будто и не было ничего — хотя вряд ли для такого самовлюбленного принца, как Маттиас, произошедшее нечто имеет хоть какое-либо значение. Опять же — отмороженный. По-другому не назвать. Впрочем, не то чтобы этот секс нес в себе и минимальный смысл. Как говорил еще старина Шекспир, роза будет пахнут розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Изначально меж ними не было никакой эмоциональной связи — и никогда не будет. Единственное, о чем Клеменс жалеет, — это о душе и сне. Неплохо было бы никуда не тащиться прямо сейчас. Домой Клеменс попадает спустя сорок минут, а Маттиас возвращается к Стефансонам.
