12
22 августа 2020 г., 01:52
××× 12
«Огледи» находится в Бруклине, в одном из старых криминальных районов. Клеменса это особо не смущает — после жизни на Восточном НЙ и в нищих кварталах Бронкса, по соседству с бандами черных и латиносов, его мало чем можно напугать. Однако стоит признать, что мальчику вроде него, с тенями на глазах, алой помадой на губах и короткими черными джинсовыми шортами поверх сетчатых колготок, лучше ночью здесь не показываться. Клеменс не из робкого десятка, но быть выебанным и убитым какой-нибудь здешней стаей ему не улыбается. Так что он добирается до места на такси — Теда он решает не беспокоить — и прямо на входе его встречает Андреан, тоже при параде — в узких черных джинсах и топе, открывающем пупок. Клеменс кутается в фиолетовую мамину косуху, пока стоит и ждет Андреана, докуривающего сигарету. — Познакомлю тебя с классными парнями, — усмехается тот, затягиваясь. Андреан бледный, и черные тени на его глазах кажутся синяками. Клеменс хмыкает, принимая сигарету из его рук, чтобы тоже затянуться. — Сгораю от любопытства, — говорит он. В целом, он правда не прочь с кем-нибудь развлечься. Последний его секс был с Маттиасом, и это-то на протяжении нескольких недель! Клеменс хранил кому-то верность единожды, лет в пятнадцать, но тогда это были чувства (продлившиеся две недели, но все же), а не вынужденная мера. В клубе шумно, и играет тяжелая андерграунд-рэп-музыка. Клеменс такое любит, поэтому вопли его не смущают. Они с Андреаном идут к бару, и Клеменс угощает его коктейлем — на папулины деньги. Беседа в основном ни о чем — они обсуждают всего понемногу, но Маттиасом Клеменс не хвастается — и Андреан оживляется, стоит к ним подойти группе парней. Парни на первый взгляд совершенно обычные, держат пиво в руках, расслаблены и время от времени курят. Клеменс примечает одного симпатичного — его зовут Тай, у него смуглая кожа и карие глаза, и сильные руки, — и в основном сосредоточивается на нем, присаживается поближе, когда они все занимают столик, и смотрит пристально, горячо, как умеет. Это должен быть совершенно обычный вечер. Они пьют и курят, и танцуют. А потом Тай вдруг предлагает ему таблетку, и на этом стоило бы, наверное, отказаться. Ну, в общем-то, Тай ничего не говорит, они просто танцуют, рука Тая гладит поясницу Клеменса, и биты очень тягучие, и голоса исполнителей, которые читают что-то о суицидальной депрессии, похожи на клубы сигаретного дыма. Клеменс уже пьян — все перед глазами немного в слоу-мо, и на лице тупая пьяная улыбка. Тай не произносит ни слова — он только показывает колесо таблетки, кладет его себе на язык, а затем подается вперед и мокро целует Клеменса в губы, толкая в рот пилюлю. Она горькая на вкус, и Клеменс морщится, но Тай не отстраняется. Таблетка растворяется на языке. Дальше все становится похоже на странный клип. Музыка кажется медленной и громкой, будто транслируется прямо в мозг, и Клеменс плохо контролирует руки. Сзади к нему прижимается кто-то — или ему это чудится. Кто-то поворачивает его за подбородок и лижет его губы языком со вкусом сигарет и пива. — Он все, — кричит Тай, и Клеменс ничего не отвечает, потому что язык словно застыл, как бывает после местной анестезии у дантиста. Он не очень хорошо помнит, как оказывается в туалете — кабинки все раздолбаны и открыты, у раковины трахают какую-то девушку. Его трогают сразу шестеро рук — или, может, у него двоится в глазах. Музыка очень далеко, словно за стеной из кирпича, а не одной хлипкой дверцей. Кто-то его целует — противно пихая язык чуть ли не до глотки — и больно тянет за красные волосы. Потом вспыхивает резкая боль в коленях, когда его на них роняют. Он не сопротивляется, послушно гладит чужие бедра, хотя не знает и не понимает, чьи. В голове будто густой, непроглядный туман, и слышно лишь отголоски тяжелых битов. Потом ему в рот пихают член, и от резкости этого действа он давится. — Ну-ну, — с издевкой утешает чужой голос. — Не играй целочку. В общем-то, он и не собирался. Клеменс приходит в себя на полу, прислонившись к стене, когда вокруг уже никого нет. Думать еще тяжело, но первое, что он отмечает — он все еще одет в колготки и шорты, сидеть не больно, значит, ничего серьезного с ним не произошло. Издалека из динамиков раздаются гортанные вопли вокалиста, но слов Клеменс не разбирает. Ужасно хочется в душ и спать, и ему холодно. Он поднимается на ноги, держась за стенку, и идет к выходу. В клубе людей только больше, но никого в лицо он не узнает. На миг мелькает паническая мысль — все ли нормально с Андреаном? — но Клеменс решает разобраться с этим позднее. Он выбирается на свежий воздух, в сырой, затхлый переулок. На улице еще темно, холодно и дует ветер, рядом с входом в клуб — красной дверцей, подсвеченной голой лампой — курит вышибала. Клеменс роется в кармане косухи и достает свой старенький смарт, который все равно разряжен. — Дерьмо, — ругается он хрипло. Он поворачивается к вышибале. Тот насмешливо фыркает. — Бурная ночка? Клеменс изображает ухмылку и только сейчас понимает, что на его лице — на щеке и подбородке — засохла чья-то сперма. — Не то слово, — говорит он. Завтра он придушит Андреана. Вышибала — огромный лысый мужик под сорок — покупается на его невинные, грустные глаза и разрешает позвонить со своего сотового без всяких ответных услуг. Клеменс долго думает, кому — Соль уже спит, да и не поедет она его выручать, в такой район девушке среди ночи лучше не соваться, Джен сойдет с ума, папашка его убьет, а Андреан сейчас, наверное, резвится с кем-нибудь из новых знакомых. Больше у Клеменса никого нет. Поэтому, после недолгих раздумий, он вздыхает и все-таки набирает номер. Тянутся гудки, прежде чем Маттиас отвечает. — Слушаю. Клеменс немного пугается его строгого тона, но лишь на секунду. — Привет, братик, как твое ничего? — максимально беззаботно интересуется Клеменс. Маттиас молчит пару мгновений. — Клеменс? — наверняка хмурится он. А затем его голос становится до страшного ледяным, и каждое слово он будто сквозь стиснутые зубы выталкивает: — Какого. Хуя. Ты. Творишь? Где ты шляешься? Ты время видел? Клеменс прикусывает губу. — Я поэтому и звоню, — быстро сообщает он. — Не мог бы ты меня немного выручить? — Пиздец, — констатирует Маттиас. Затем жестко требует: — Адрес, быстро. Клеменс называет, и тот мгновенно бросает трубку, гаркнув только «СТОЙ ТАМ». Его голос пугает — хочется убежать и запереться где-нибудь за семью замками, но деваться-то все равно некуда. Он еще слаб, да и выглядит неважно — пешком не дойдешь. А больше вариантов у него нет. Клеменс улыбается вышибале и отдает телефон. Тот с издевкой желает ему спокойной ночи и уходит внутрь. Клеменс вздыхает, думая, что теперь не будет даже свидетелей его убийства, потому что Маттиас звучал действительно пугающе. Должно быть, Джен переволновалась — ведь Клеменс не отвечал на ее сообщения и звонки, сказал, что будет в одиннадцать, а на часах уже три ночи — и Маттиас теперь спустит с него за это три шкуры. Если обо всем узнал папуля — то тремя будет не отделаться. Маттиас приезжает на удивление быстро, будто готов был выехать в любой момент. Его «Фольксваген» тормозит неподалеку, у пустой автобусной остановки, на которой Клеменс сидит, кутаясь в косуху. Маттиас опускает стекло с пассажирской стороны и строго приказывает: — В машину, бегом. Клеменс вздыхает и повинуется. — И тебе доброго утра, — невесело улыбается он. Маттиас выворачивает руль и вдруг замечает разводы на его лице. — Какого... — он хватает его за подбородок и оглядывает засохшую сперму и потекший макияж. Его голос леденеет. — Что ты, блять, устроил? Весь район обслужил? Ты башкой думаешь иногда, или только хуи сосать умеешь?! — Да пошел ты! — Клеменс бьет его по руке. — Не твое, блять, дело, понял?! Внезапно — чего не было очень, очень давно, и Клеменс думал, что перерос это — подобные слова бьют болезненно, как пощечины. Ему обидно, ведь он вообще не планировал всего этого. Да, он хотел с кем-нибудь перепихнуться — потому что Маттиас его динамит! — но он не собирался жрать какую-то непонятную наркоту и сосать черт-те у кого. Он ничего из этого не предвидел. Под жалящим взглядом Маттиаса — его льдистых, серых глаз, невероятно злых и пронзительных — Клеменс чувствует себя потерянным и грязным. Совершенно не к месту в носу начинает щипать — от усталости, отходняка и обиды — и Клеменс поспешно отворачивается к окну. — Не мое дело? — рычит Маттиас. — Ты хоть подумал, что скажет отец, если обо всем узнает? У вас, блять, была сделка! И если кто-то вынюхает, что младшенький сынок Кристиана Харальдссона шарится по сраным притонам со спермой на лице, хорошего в этом будет мало! Так что это мое дело! — Отъебись от меня! — старательно делая голос ровным, отзывается Клеменс. Он сверкает на него глазами, выпаливая: — Они... Они мне наркоту дали, я, блять, ничего не соображал! Маттиас кривит губы словно в отвращении — на его красивом, белом лице это выражение похоже на то, которое, должно быть, можно застать у короля, ступившего в грязь, — и Клеменсу от этого почему-то становится до глупого тошно и тоскливо. Он стискивает челюсти и утыкается взглядом в окно. Черта с два он заревет на глазах этого тупого мудака. — Блядь дешевая, — брезгливо выплевывает Маттиас, прежде чем отвернуться и наконец отъехать от остановки. Клеменс проглатывает это, как ком в горле, потому что — ладно, так и есть. Нет смысла играть в невинность, он даже не знает, сколько членов пересосал за прошедшие пару часов. Маттиас тем временем тянется к приборной панели, на которой у него пристроен айфон, и набирает номер Джен. — Мам? Это я, привет. — Господи, Матти, ты нашел его? — раздается ее взволнованный, высокий голосок, будто она в самом деле переживала, и от этого только гаже на душе. — Да-да, все хорошо, он со мной, — ровным тоном отвечает Маттиас. Он берет айфон в руку и выключает громкую связь. — Он пьян, так что я отвезу его к себе. Завтра придет в себя и вернется домой. Да, папе лучше ничего не говори. Скажи, что он был со мной. Да, все это время. Хорошо. И я тебя. Ложись спать. Он сбрасывает. Клеменс поджимает губы. — С хера ли я должен к тебе ехать? Маттиас не отрывает глаз от дороги. — Предпочитаешь показаться на глазах мамы с кончой на лице? — зло уточняет он. — Да какого черта ты вообще что-то решаешь? — раздражается Клеменс. Обида смешивается с гневом, и он выпаливает: — Останови, я переночую в мотеле! — А денег где возьмешь? По пути заработаешь? — издевается Маттиас. Клеменс вновь отворачивается. Они едут в тишине около пяти минут, прежде чем Маттиас говорит, и его голос вдруг кажется неожиданно спокойным: — Завтра я отвезу тебя домой. Когда ты придешь в себя. — А я в себе! — огрызается Клеменс, но спорить не продолжает. Маттиас игнорирует его реплику. Они приезжают в его квартиру. Маттиас сразу же забирает его косуху и велит идти в душ. Показывает ванную, дает полотенце и чистую одежду, и оставляет одного. Клеменс смотрит в зеркало пару минут, на сперму на своем лице. Он никогда прежде не стыдился себя, не стыдился того, что делал — во-первых, каждый выживает, как может. Во-вторых, что такого ужасного в сексе? Все люди трахаются. Но сейчас он вдруг вспоминает, как Маттиас взглянул на него — сколько отвращения было в его взгляде — и от этого в груди премерзко, погано гудит, хотя он не понимает, почему. Какое ему дело, что там думает этот напыщенный мудак? Он стирает с лица все, включая макияж, и забирается в душевую кабину. Наспех моется без мочалки и стоит с минуту под теплой водой. Потом чистит зубы предоставленной щеткой из одноразового набора, который Маттиас достал из навесного шкафчика. Берет одежду — огромную черную футболку с Шекспиром, которую Клеменс приметил еще в Эри, простые темные боксеры и треники. Одежда ему велика — все же Маттиас выше и больше — и чуть висит на нем, но это ерунда. Клеменс смотрит на себя в зеркале снова — теперь, без косметики, без ошейника, он кажется каким-то маленьким, что ли. Ему вдруг очень хочется закутаться в одеяло и положить голову маме на колени, как он делал это в далеком детстве. Пару минут он плачет, включив воду, чтобы Маттиас не услышал его. Это не потому, что сегодня им воспользовались — от него не убудет, верно? просто отсос и все, — но потому, что он чувствует себя опустошенным и чужим, и абсолютно потерянным. Он вдруг думает о том, как болезненно, как сильно ему нужна была поддержка Маттиаса — и он сам себе не может ответить, почему именно его. Может, это отголоски наркоты в его крови. Ему до страшного не хватает совершенно банального, простого человеческого тепла. Объятий и похлопываний по спине, как бы слащаво это ни звучало. От таких мыслей ему противно от самого себя. Он никогда не клянчил жалость или внимание. И никогда не будет. Он выходит спустя еще минут пять, тщательно смыв следы слез с лица. Маттиас сидит на большой двуспальной кровати в позе лотоса, с идеально прямой спиной, и разговаривает по телефону. Клеменс бегло осматривается, в прошлый раз он мало что смог разглядеть. Квартира у Маттиаса небольшая, больше похожа на студию, но очень дорогая и строгая. Спальная — огромная постель с темно-синим бельем и двумя прикроватными тумбами — перетекает в гостиную — черный простой диван, журнальный столик, плазма, приставка, колонки, все по последнему слову техники, — а гостиная — в кухню. Клеменс проходит к дивану, на котором уже постелена простынь, плед и подушка. Маттиас как раз заканчивает разговор. — Да, я его нашел, так что все хорошо. Ложусь спать. Спокойной, детка, — говорит он ровно и без особых эмоций на лице, словно обсуждает очередной кредит со своим менеджером. — Завтра увидимся. — Он отключается, кладет телефон на тумбочку. Клеменс ложится и кутается в плед. — Если замерзнешь, можешь взять свитер. Я обычно люблю, когда попрохладнее, так что не замечаю, что становится холодно. Клеменс кивает, совершенно выжатый. Маттиас выключает свет. — Спасибо, что приехал за мной, — зачем-то говорит Клеменс в темноту. Это чушь, конечно, не за что тут благодарить. Маттиас приехал не потому, что переживал. Не потому, что ему не плевать. Да, они потрахались разок, да, пообщались немного по СМС, но это все ничего не значит. Маттиасу до него дела абсолютно нет, если это не касается репутации папули или нервов Джен. Но Клеменс чувствует странное, болезненно влечение к нему прямо сейчас — такое ощущение возникает, когда идешь по ледяному черному лесу, в лицо бьет снег, и ты видишь теплое пристанище вдалеке, и тянешься к нему, льнешь — не потому, что тебе нужен именно этот костер, а потому, что больше никакого нет. По крайней мере, так себе это Клеменс объясняет, пряча лицо в подушке и делая старательный ровный вдох, чтобы Маттиас не услышал, что он снова ревет. — Не за что, — отзывается тот. Клеменс стискивает зубы. — В следующий раз предупреждай заранее, если решишь обдолбаться и весь район обслужить. — Я не... — он снова собирается сказать, что, черт возьми, не планировал этого, он вообще никогда не увлекался наркотой, максимум мог выпить и косяк скурить. Но голос очень по-предательски срывается, и вслед за ним идет неконтролируемый всхлип. Это хуже всего на свете. И — нет, Клеменс не фанат гиперболизированной маскулинности, не считает, что парни не могут плакать и прочий бред. Он может плакать — чем он хуже остальных? Но сейчас, прямо перед Маттиасом — это как стоять голым посреди Таймс-Сквер. Клеменс молится, чтобы Маттиас плюнул на это, сделал вид, что ничего не услышал. Но тот лежит минуту или две, прежде чем включить ночник и подняться. Он подходит к дивану, и Клеменс тут же отворачивается к спинке, прячет лицо в подушке. Маттиас садится рядом, не трогает его. Лишь говорит: — Что там произошло? — Его голос ровный, глубокий и тихий. Он не требует, просто спрашивает. Клеменс ничего не отвечает, но всхлипывает снова — и чуть затрещину себе не бьет за это. Он не понимает, что с ним такое. Ради бога — ну, подумаешь, им попользовались. Да кто им не пользовался? Маттиас сам не прочь. В этом нет ничего такого, что стоило бы слез. Это же просто секс, совершенно банальный и естественный. Но, может, это просто измотанность делает свое дело — Клеменс чувствует себя невероятно уставшим после отключки в том сортире. Или слова Маттиаса, хлесткие и жесткие, и брезгливость на его красивом лице. Кто знает. Он думает, полежит просто молча, и Маттиас уйдет, но тот вдруг спокойно зовет: — Клем? И это что-то очень новое, непривычное. Прежде Клемом его называла лишь мама. Андреан зовет Ханни — по фамилии, — Соль же — Клеменсом, говорит, очень красивое имя. Джен и папка тоже используют полное имя. Поэтому от этого простого сокращения, произнесенного Маттиасом, будто что-то вибрирует между ребер. На секунду Клеменс так сильно хочет довериться ему — рассказать и про маму, и про нищету, в которой жил, и про ненависть к папаше, про то серое, душное, болезненное чувство тоски и одиночества, которым полнится его дорогая новая комната — и посмотреть, что будет, но быстро запихивает эти порывы куда подальше да поглубже. Он себя уговаривает, что в этом нет смысла и Маттиасу на него плевать. Но все равно отзывается, вполне спокойно: — Мы хотели просто выпить, Андреан привел меня в тот клуб. Потом он познакомил меня с какими-то парнями. Я склеил одного, думал, трахнуться с ним. Но не рассчитал количество выпивки и набухался. Потом этот парень дал мне наркоту, пихнул в рот таблетку, пока мы лизались. Дальше помню плохо, помню только, что сосал кому-то в сортире. Конец. Маттиас молчит около минуты. Клеменс не оборачивается, пялясь в спинку дивана. — Они тебя изнасиловали? — наконец подводит итог Маттиас. Клеменс оборачивается на него через плечо. — Что? Нет! — восклицает он, даже немного оскорбившись. — Никто меня не насиловал! Это... — он мнется, облизывает губы. — Просто я не сказал ни нет, ни да. — Это и есть изнасилование, — замечает Маттиас. Хренов юрист. Клеменс хмурится. Никто его не насиловал, черт подери. — Нет. Нет, это не так. Я не сопротивлялся, просто ни черта не понимал. Да это неважно! Они просто воспользовались случаем, вот и все. Мне плевать, от меня что, убудет?! Они вновь молчат. Клеменс чувствует себя ужасно глупо, вывалив это на него. Какое ему дело? Абсолютно никакого. — Хочешь чаю? — вдруг предлагает Маттиас. Уж чего Клеменс от него как-то не ожидал. — Я принесу. Так спится лучше. Клеменс не понимает, издевается он или всерьез, так что не успевает отреагировать. Маттиас поднимается и идет на кухню. Включает свет, достает кружку из темно-серого навесного шкафчика. Клеменс слышит журчание воды. Спустя пару минут Маттиас подходит, в руках у него черная кружка с белым котом, показывающим «фак». — С малиной и мятой. Неплохо успокаивает. Клеменс принимает кружку, все еще немного дезориентированный. Маттиас пихает руки в карманы серых спортивок, служащих пижамой. — Спасибо, — говорит Клеменс. Маттиас скупо кивает. — И... Прости, что так вышло с Джен. И папашей. Я не хотел... Ничего такого. Думал, все под контролем. Маттиас снова кивает. Затем коротко говорит: — Можешь обратиться ко мне в следующий раз, когда захочешь куда-нибудь пойти. Я могу тебя прикрыть. — Он замолкает на пару мгновений. — Прости, что наорал на тебя. И... Я не имел в виду то, что сказал. Твоя личная жизнь меня не касается. Клеменс хмыкает. — Да ладно, ничего такого ты не сказал, — отмахивается он. Маттиас внимательно смотрит в его глаза своими — серыми и серьезными. Клеменс допивает чай. — Спасибо. Маттиас забирает кружку и относит на кухню. Возвращается, уже к себе в кровать, выключает свет. Они коротко желают друг другу спокойной ночи, и после их небольшого разговора Клеменс засыпает удивительно быстро.
