13
26 августа 2020 г., 02:56
××× 13
Наутро Клеменс чувствует себя свежее и лучше. Он благодарит всех известных богов за отсутствие похмелья и поднимается с подушки не сразу, а лишь минут через десять. Окна закрыты шторами, поэтому погоду не угадать. Со стороны кухни слышатся звуки какого-то действа — кажется, это силиконовая лопатка стучит по сковородке. Клеменс поднимается, поправляет чуть сползшую с плеча футболку. Отправляется в ванную, умывается, чистит зубы. Волосы стоят торчком, но ему идет. На кухне — вполне минималистичной, как и все здесь — Маттиас стоит у плиты и что-то помешивает на сковородке. Одновременно с этим он смотрит в телефон, отвечает кому-то на СМС и попивает кофе. Клеменс смотрит, гадая, услышал ли Маттиас, что он тут. Без своих рубашек и строгих офисных брюк Маттиас кажется очень… простым, что ли. Его волосы, чуть вьющиеся волнами, растрепаны, футболка — серая, с надписью «абстракция» — смялась. Спортивки висят на узких бедрах. Клеменс вдруг находит все это чертовски эротичным и сам себе удивляется. Казалось бы, это просто парень в домашней одежде — простых, ничем не примечательных, мятых и застиранных шмотках. Но почему-то то, что это именно Маттиас, заводит сильнее всего. Клеменс облизывает губы, и дальше тело действует как-то само собой. Он подходит к Маттиасу медленно, как кот. Тот стоит лицом к кухне, опираясь бедрами о шкафчик, и быстро-быстро что-то печатает большим пальцем. Подойдя вплотную, Клеменс сразу же опускается на колени. Маттиас даже не отрывается от айфона, пока Клеменс не кладет руки на выпирающие тазовые косточки и приподнимает свободную футболку. Вниз от пупка идет редкая дорожка темных волосков. Клеменс лижет ее, широко и мокро. Потом — пах и паховые складки. У Маттиаса очень белая, тонкая кожа, как пергаментная бумага, и пахнет мятным гелем для душа. Кончик языка натыкается на резинку штанов и боксеров, и Клеменс спускает спортивки вместе с бельем вниз, до середины бедра, одним движением. Рот наполняется слюной. Клеменс проводит языком по полувставшему члену и сразу берет его в рот. Маттиас сжимает губы и откладывает телефон подальше. Все происходит в полнейшей тишине, слышно только, как масло тихо журчит на сковородке и как Маттиас глубоко дышит через нос. Клеменс сосет неспешно, немного жадно, и от вкуса выделившегося предъэкулята высоко стонет. Встает у него довольно быстро, но Клеменс пока себя не трогает, сжимает пальцы на бедрах Маттиаса и работает ртом и языком, пряча зубы. Головка бьет по стенке горла, но не так, чтобы он мог подавиться — Маттиас позволяет ему делать все самостоятельно, не дергает и не толкается сам. Время от времени Клеменс вынимает его член изо рта, берет рукой и водит влажной, горячей головкой по своим красным губам. Когда он кончает — на этот раз не попытавшись оттянуть Клеменса за волосы — Клеменс жалобно стонет и хнычет, ерзая на полу. Он глупо думает, что соскучился по всему этому — по яркому, душному возбуждению, по вкусу его члена и его спермы на языке, по его запаху, и как он большим пальцем правой руки вытирает Клеменсу губы, когда тот выпускает член изо рта. Это все от недотраха, заверяет он. И оттого, что Маттиас совершенно, абсолютно его типаж. — Встань, — приказывает он. Клеменс послушно поднимается, и Маттиас вдруг его целует, хотя это странно, раньше он так не делал — не после того, как Клеменс ему отсосал. Хотя не то чтобы Маттиас вообще был уличен в любви к поцелуям. Он толкает его к пустому столу — обыкновенному кухонному круглому столу — и садит на столешницу, подхватив под ягодицы. Тискает его задницу, жадно мнет пальцами, и Клеменс к нему ластится, старается потереться об него, хоть как-то облегчить жар, которым все его тело горит. Маттиас убирает с его ягодиц одну руку и, сплюнув на ладонь, пихает ее ему в штаны. Клеменс чуть отклоняется назад, простонав, приоткрывает губы, облизывает их и смотрит на Маттиаса из-под полуопущенных ресниц. Тот дрочит ему, то дразняще медленно, то быстро и будто бы голодно. Потом, оставив его зад в покое, вдруг задирает футболку и прижимается губами к правому соску. Клеменс всхлипывает — от неожиданности, от его мокрого рта и полных губ на своей груди. Он всегда был чувствительным, поэтому не стесняется стонать и скулить, и звать Маттиаса по имени. «Черт» и «блять», и «Господи, Матти» становятся всем, что он может выдать, во многом потому, что мозг совершенно размяк, как бумага, брошенная в воду. — Я… Я сейчас… — успевает сказать он, прежде чем кончает. Маттиас вылизывает его шею и ключицы, и еще какое-то время водит рукой по его члену. Клеменс хочет упасть на эту столешницу и полежать немного. Очень вовремя Маттиас поддерживает его за спину, чуть тянет на себя. Вынимает руку из его штанов и выпрямляется. Отпускает его — Клеменсу стоит больших усилий не растечься по столу — и отходит, чтобы вымыть руку. — Черт, подгорело, — констатирует Маттиас, возвращаясь к плите. На ней — что-то зеленое и красное. Клеменс кое-как сползает со стола и поправляет одежду. Подходит, чтобы взглянуть через плечо. — Иу, что это? — морщится он. Маттиас выгибает бровь. — Спаржа, — говорит он. — Ты не любишь? — Нет, конечно. Маттиас усмехается. — Конечно? — Не пробовал и не собираюсь, — заявляет Клеменс и отходит, чтобы сесть за стол. Маттиас тихо смеется. — Как ты узнал, что тебе не нравится, если не пробовал? Клеменс закатывает глаза. — Грязь я тоже не пробовал, но могу сказать, что она мне не нравится. — Как хочешь, — пожимает плечами Маттиас. — Могу пожарить тебе глазунью. Клеменс кивает. — Это можно! Он оглядывается, находит глазами стакан и кувшин с водой, встает, чтобы налить. Маттиас спохватывается: — Хочешь кофе или чай? Они завтракают вместе, что, снова, странно. Необычно то, что кругом никого нет — ни родителей, перед которыми нужно отыгрывать пай-мальчика-тире-лучшего-младшего-братика-на-свете, ни Анки, в любой момент любящей заглянуть с предложением выпить чаю. Они просто болтают, и, хоть Маттиас не особенно говорлив, Клеменсу до смешного нравится это общение. Нравится приятная усталость после секса, нравится трепаться с ним о всякой чепухе. Они разные, да, но не так, когда это мешает общаться, а так, когда это только распаляет. Маттиас серьезный, с виду — полный кусок ледника, но он остроумный и много чего знает, и на самом деле с юмором у него порядок, просто он куда тоньше, чем Клеменс привык слышать. К тому же Маттиас явно фанат черного юмора, и это Клеменсу весьма близко. Они обсуждают ерунду вроде любимой серии «Южного парка» и спорят, что лучше — «Гриффины» или «Американский папаша». И Клеменс даже немного теряется, когда Маттиас говорит: — Почти полдень, — сверятся он с наручными часами. — Я отвезу тебя домой. Клеменс допивает вторую кружку чая залпом. — Да забей, я поймаю машину, — отмахивается он. — Все в порядке, я все равно должен встретиться с Рут. Клеменс странно усмехается самому себе — он уж и забыл о ее существовании. — Дорогой, чей это волос у тебя на плече? — передразнивает он тоненьким голоском. Маттиас хмыкает. — Очень удобно — цвет волос у вас похож, — он пожимает плечами. Они собираются в молчании, потому что Маттиас переписывается с кем-то по телефону. Клеменс старается пару раз позвонить Андреану, но попадает на автоответчик. Потом они едут домой, и Клеменс готовится к расспросам Джен. Он вспоминает о том, как хорошо было у Маттиаса в квартире, даже несмотря на вчерашний пиздец, и думает, что, наверное, аттракцион невиданной щедрости кончился, и теперь они вновь не увидятся неделю или две. Это почему-то печалит куда сильнее предстоящего допроса, ведь ему с Маттиасом правда интересно. И хорошо. Это глупо — он не собирается привязываться к нему, ни за что не собирается — но, может, все дело в одиночестве. Соль вечно занята, Андреан вечно пробивает лбом дно, а компания одной лишь Анки все равно не то же самое. Он, по сути, заперт в четырех стенах — школа-дом-школа-дом. И Маттиас — как яркое пятно посреди серой картины. Сексуальное, красивое, остроумное пятно. У крыльца, когда Маттиас останавливает машину, но не глушит мотор, Клеменс прощается. — Спасибо, что выручил, Фея Крестная, — подмигивает он, беря пакет со вчерашними вещами. — Надеюсь, в следующий раз, когда соберешься на бал, подумаешь своей тыквой, Элла, — парирует Маттиас. На этом все. Клеменс кивает ему и собирается выйти, как вдруг Маттиас говорит: — У меня есть два билета в кино. На нового «Джокера». Можем сходить вместе. И вот, чего Клеменс от него уж никак не ожидал. Он даже немного теряется, что бывает очень редко. В кино? Вместе? Звучит как-то слишком уж невозможно, как будто плоская шутка. Сейчас, наверное, откуда-нибудь выпрыгнет Эштон Кучер и крикнет о скрытой камере. Ну или выяснится, что Маттиас говорит по хэнд-фри. Просто потому что это слишком неожиданно — неужели Маттиасу тоже нравится с ним общаться? Эта мысль мелькает очень резко, и он не успевает ее пресечь. — О, — отзывается Клеменс. Он сладко, с издевкой интересуется: — А как же Рутти? Она не обидится? Или будете обжиматься на последних рядах, а я сидеть рядом, как послушный младший братик, и есть мороженое? — Ей не нравятся такие фильмы, — обрубает Маттиас. — Так что билет пропадет зря. Клеменс не верит ушам — что, серьезно? Его высочество предложил этот билет ему? Не другу и не другому доступному ротику? Не отменил сеанс? Потом приходит осознание — Джен попросила. Очевидно, что Клеменс — не самый главный умничка в семье, и после случившегося за ним будет глаз да глаз. Наверняка она попросила Маттиаса понянчиться с ним, как с тупым трудным подростком из сериалов по «Сидабу», но так, чтобы Клеменс ничего не узнал. Прямо-таки скучный тинейджерский фильм. От этой догадки немного неприятно, но, в целом, пусть нянчится, разве они плохо проводят время вдвоем? Клеменс не то чтобы гордый. — Окей, побуду твоим запасным аэродромом, — отшучивается он. Маттиас кивает. — Заеду завтра в семь. С этими словами он отвечает на звонок, что значит, разговор окончен. Клеменс покидает машину, кутаясь в косуху, потому что ветер просто чертовски ледяной. Джен особенно не пристает — съедает рассказ про лишний бокал пива, — а папаша ни сном ни духом о всей этой истории. И слава богу.
