14
29 августа 2020 г., 16:24
××× 14
Андреан объявляется к вечеру — звонит сам, без особой вины в голосе просит прощения, что пропал вот так (оказалось, он слинял еще раньше, чем Клеменс отключился), на что Клеменс отчитывает его по поводу мудака Тая (или как там звали этого уебка) и наркоты. На словах о непонятных колесах, которые ему подложил новый знакомый, Андреан немного тушуется и клянется, что понятия не имел обо всем этом. Оно и понятно — Клеменс не сомневается, что Андреан не стал бы подставлять его, они же друзья — но просто ради самодовольства можно немного надавить на его совесть. Клеменс все равно мало что помнит из того сортира. Больше помнит спокойного, терпеливого Маттиаса, назвавшего его Клемом. Вечер субботы Клеменс занимает просмотром «Гриффинов» и прочтением «Над кукушкиным гнездом», заданной на следующий урок американской литературы. Пару раз заглядывает Анка, приносит чай и совершенно по-стариковски (хотя не то чтобы она такая уж старая) качает головой, когда слышит обмен колкостями Стьюи и Брайана. Ближе к девяти вечера Клеменс думает написать Маттиасу, но в последний момент бросает эту затею. Он догадывается, что сейчас тот, наверное, с Рут — как и подобает милой влюбленной парочке — и все равно ничего не ответит. Отчего-то вновь нападает неприятная, душная тоска. Теперь она часто его посещает. Клеменс подозревает, это потому, что после сделки с папашей у него появилось много свободного времени, которое нечем занять. Прежде все, о чем Клеменс успевал думать между сном, школой и «Рейкьявиком», — это как бы не подцепить какое-нибудь дерьмо (хотя он никогда не давал без резинки) и купить полуфабрикатов по акции. Все его мысли были заняты мамой, квартирой, за которую нечем платить, и счетами. А теперь ничего этого не осталось — ни мамы, ни их отвратительного гадюшника в Бронксе — и мыслей в голове чересчур много. И когда Клеменс видится с Маттиасом, этот груз на какое-то время словно становится легче. Все просто: Маттиас никак не связан с его прошлой жизнью. Соль и Андреан очень ярко напоминают о тех днях, когда была жива мама, и, временами зависая с ними, Клеменс чувствует колкую, болезненную ностальгию, будто бы он снова вернулся в те минуты, когда они все могли пересекаться лишь в больнице, в палате мамы, пока Соль работала, а Андреан приходил вместе с Клеменсом перед «Рейкьявиком» за компанию. Порой мама узнавала их — перед тем, как все усугубилось, она очень хорошо относилась и к Соль и к Андреану, — а порой нет. И то, как болезненно вспыхивают воспоминания рядом с ними, угнетает еще сильнее. А Маттиас — это нечто новое, другое. Да, они впервые встретились как раз незадолго до того, как все изменилось, как умерла мама и объявился папуля, но это все равно не то. Маттиас не ассоциируется с той жизнью. Как ни странно, и с «Рейкьявиком» он не ассоциируется. Больше — с домиком в Эри, пахнувшем деревом, с учебниками по экономике и французскому, с накрахмаленными рубашками и, конечно, солоноватым привкусом спермы на языке, ярким, горячим возбуждением. Клеменсу нравятся эти ассоциации куда больше, чем воспоминания о том, каким бледно-синим было лицо Андреана в свете больничных флюоресцентных ламп. Перед сном, около двенадцати ночи, Клеменс получает сообщение от Маттиаса. Там — фотография, на белой ладони Маттиас держит его черный ошейник. Клеменс глупо смеется, когда понимает, что забыл его, и теперь у Рут, должно быть, появились вопросы. >Ты кое-что забыл. Клеменс отвечает только: >упс >скажи рутти что завел песика ;) Маттиас ничего не отвечает, но будь он разозлен — Клеменс бы уже узнал. На следующий день, в воскресенье, он занимается совершенно ничем, разве что помогает временами Анке с повседневными делами. Это не требует особых физических и умственных затрат, зато неплохо разбавляет копошащиеся в голове мысли. Анка рассказывает о своей школьной молодости в небольшом провинциальном городе Лодзь, о котором Клеменс и не узнал бы, не упомяни она его. Анка — дочь простого чернорабочего и учительницы литературы. Как она выбралась в Штаты в конце восьмидесятых — до сих пор загадка даже для нее. Она упоминает, что была гувернанткой какое-то время, жила в паре обеспеченных семей, пока не устроилась к Харальдссонам лет девять назад. Клеменсу приятно поговорить с Анкой. Она, конечно, порой выпытывает какие-то личные подробности его жизни, но он ведь может просто соврать, если не хочет отвечать. Врать Анке легче легкого, хотя не то чтобы Клеменсу когда-либо составляло труда изображать из себя кого-то другого. Ближе к шести вечера, когда пора уже собираться на выход — Маттиас же обещал подъехать к семи — Клеменс вдруг думает о том, что он может и не появиться. Забыл или передумал. Весь день они не контактируют, и Клеменс никак не может набраться решительности что-нибудь ему по этому поводу написать. Это глупо — да какая разница? Ну не приедет он, как будто это такая уж трагедия? Клеменсу плевать. Он прогуляется до супермаркета, возьмет себе большую пачку «Скитлс» и какого-нибудь яблочного сидра и включит «Ностальгирующего Критика» или какое-нибудь дерьмо по Нетфликсу. Андреан сегодня на работе, но можно созвониться с Соль и прогуляться в Центральном Парке. Небо на землю не рухнет, если Маттиас не удостоит его своей аудиенции. Так что Клеменс не заморачивается с одеждой — какая разница, в чем идти в кинотеатр или ближайший «Уолмарт» — просто выбирает светло-серые джинсы и надевает ту самую одолженную со вчера шекспировскую футболку, заправив ее за высокий пояс. Футболка ему велика и симпатично открывает вид на тонкую шею и ключицы. Как там это называется — оверсайз? Маттиасу должно понравиться. Ну или кассиру «Уолмарта». Маттиас приезжает педантично ровно в семь. Клеменс сидит с телефоном в руках в гостиной и смотрит через наушники уморительный «документальный» фильм про доисторическую акулу по «Дискавери». Он поначалу не замечает Маттиаса, вставшего сзади и смотрящего в его смартфон поверх плеча. И вдруг — на стык шеи и плеча ложится ледяная рука, тонкие пальцы чуть сжимают ключицу. Клеменс подпрыгивает от неожиданности: — Блять! Маттиас коротко усмехается. — Ты готов? — только и спрашивает он. Клеменс закатывает глаза. — И тебе привет, Матти, — сахарно воркует он, убирает наушники в карман джинсов и поднимается с дивана. — Я родился готовым. — Тогда поехали, — командует тот. — Поедешь так? Его взгляд пробегается по забранной в джинсы футболке, вверх, к белой шее и узким плечам, и останавливается на пару мгновений там, где только что была его рука. Теперь уже Клеменс усмехается. — А тебе не нравится? — он подходит ближе, чуть наклоняет голову, чтобы было видно изгиб шеи. Он знает — шея у него красивая, бледная, с тонкой кожей, и засосы на ней смотрятся восхитительно ярко — жаль только, некому их оставлять. Маттиас пожимает плечами, не отрывая немигающего взгляда от его глаз. — Нравится, — отзывается он. Клеменс хмыкает, приподнимается на носочках и, пользуясь тем, что никого в гостиной кроме них нет, медленно и томно целует его в губы, чуть разомкнув рот. Они не углубляют поцелуй, но Маттиас, отстранившись, чуть наклоняется и жмется приоткрытыми губами к его шее, оставляет след слюны и дыхания на ней и чуть касается языком. Это простой, незамысловатый жест, но от него вмиг становится ужасно жарко, и в глотке застревает стон, которому Клеменс не позволяет вырваться. Он хочет поднять руки и положить их Маттиасу на плечи или затылок, или предплечья и потянуться ближе, но в этот момент слышится цокот каблуков по второму этажу, и они оба благоразумно делают шаг друг от друга. — Матти! — улыбается Джен и подходит, чтобы обнять его. — Как твои дела, милый? Может, попьем чаю все вместе? Маттиас смотрит на наручные часы. — Прости, мам, сеанс через час, не успеем по пробкам, — он пожимает плечами. — Может, потом. Постараюсь заехать завтра, Клему нужно готовиться к тесту по французскому, помогу ему. Клеменс заинтересованно выгибает бровь. — О, точно, — соглашается сразу же, подыгрывая, — совсем о нем забыл. — Он подходит и обнимает руку Маттиаса, виснет на нем, как ребенок: — Спасибо, что напомнил, братик. Маттиас прочищает горло. — Не за что. Идем. Он прощается с мамой и идет на выход. Клеменс кивает Джен и трусит следом, захватив свою фиолетовую косуху. На улице ветер, и вот-вот соберется дождь. Небо стальное, серое и мрачное, и с океана плывут грозные тучи. Как хорошо, что они на машине. Клеменс запрыгивает на переднее пассажирское сидение. Маттиас уже заводит мотор. В салоне тихо играет Radiohead. На светофоре, когда Маттиас останавливается на красный, Клеменс тянется к нему и наконец-то жадно, глубоко целует в губы. Маттиас хватает его за шею одной рукой, другой сжимает его колено. Кажется, проходит пара секунд — Клеменс почти вздрагивает, когда их языки толкаются друг в друга, но сзади начинают сигналить, и Маттиас поспешно отстраняется, чтобы тронуться с места. — Надеюсь, места на последних рядах, — усмехается Клеменс, откидываясь в кресле. Маттиас хмыкает. — Да, специально взял вип. Клеменс играет бровями: — Будешь меня тискать, ммм? Как старшеклассницу? Маттиас пожимает плечами, усилием воли пряча усмешку. — Может быть. Сложно заметить, если не знать, куда смотреть, но Клеменс уже просек фишку. Маттиас обычно делает это ужасно умилительно и уморительно одновременно: в редкие моменты, когда он теряет контроль над своим абсолютно бесстрастным лицом, безэмоциональным, как восковая маска, уголки его губ ползут вверх, и он старательно маскирует этот жест, поджимая губы или отворачиваясь, или прочищая горло. Словно сквозь напускной образ пробивается кто-то еще — как бывает с актерами, когда они выходят из роли — но Клеменс не особо об этом думает. Он не собирается искать в Маттиасе то, чего в нем нет. И романтизировать его тоже не собирается. Он, конечно, малолетка, но далеко не тупой. Они доезжают до кинотеатра минут за сорок, что удивительно — по манхэттенским-то пробкам. Пару раз, на светофорах, все чуть не доходит до отсоса, но, учитывая, что вокруг другие участники движения, Клеменс на такое не решается, все же публичный секс никогда не был его мокрой фантазией. Тем более он не хотел бы афишировать их с Маттиасом секс. Пусть это останется между ними. Кинотеатр модный и помпезный, и дорогой, расположен на Нижнем Манхэттене, Клеменс в такие не ходит — билет обычно раза в два дороже среднего, причем совершенно необоснованно. Но Маттиас же из золотой молодежи, ему, наверное, положено даже кино смотреть не дешевле чем за тридцать баксов. Разумеется, стоит им зайти, Клеменс тут же требует попкорн. В кинотеатре людей немного, но не то чтобы Клеменс кого-то стесняется, так что без особого смущения жмется к Маттиасу, пока они стоят в очереди в кассу. Почему-то Маттиаса постоянно хочется целовать — это как откусывать по кусочку шоколадку или торт и вдруг осознать, что перестал контролировать, сколько уже съел. Маттиас очень серьезный и собранный, даже когда чуть наклоняется, чтобы Клеменс смог дотянуться до его рта своим. Наверное, они выглядят, как мерзкая слащавая парочка, потому что кассир изо всех сил прячет глаза, стараясь не пялиться, и неловко улыбается. — Что для вас, господа? — спрашивает он, студент или старшеклассник, с забавной бабочкой на шее. — Попкорн, пожалуйста. Клеменс стоит рядом, почти повиснув на руке Маттиаса. — Карамельный, — добавляет он, соблазнительно улыбаясь парню за стойкой. — Большой. — Не слипнется? — хмыкает Маттиас, смотря на него сверху вниз. У него длинные, красивые ресницы и большие глаза, и Клеменсу очень нравится, как он смотрит на него вот так, чуть задрав подбородок. — Проверишь, — подмигивает Клеменс. Кассир делает вид, что ничего не слышал, и ретируется, чтобы собрать заказ. Они идут в зал практически сразу, болтают о всякой ерунде. Невольно затрагивают всю эту гиковскую тему — про DC, их киновселенную и, разумеется, Хита Леджера, они же на «Джокера» идут — и, оказывается, Маттиас неожиданно прилично, особенно для пай-мальчика из богатой семейки, разбирается в этом всем— видимо, не просто так у него стояла та фигурка Джокера на компьютерном столе. Клеменс в очередной раз обнаруживает, что он вовсе, совершенно не такой пустой и скучный, каким себя изображает, делая это его белое, безэмоциональное лицо, и интересуется не только Сартром и драматургией. Это очень интригует, но Клеменс не знает, хочет ли допытываться, узнавать, какой Маттиас на самом деле. Нужно ли это ему, если между ними есть только секс? Они никогда не станут братьями — это исключено, не только потому, что семнадцать лет они о существовании друг друга понятия не имели. Любая надежда умерла еще с тех пор, как в «Рейкьявике» их взгляды столкнулись. Клеменс слишком сильно хочет его — далеко не как брата, само собой — и очень ясно чувствует это желание в ответ. Им не быть братьями, точно не в этой жизни. Что касается дружбы, приятели из них тоже навряд ли получатся. У Клеменса есть друзья — Андреан и Сольбйорт. Они могут поболтать о всякой ерунде, посмеяться над тупыми реалити-шоу по TLC — вроде «Родители-подростки» — и пожаловаться друг другу на дерьмовый шампунь для волос. Он не трахается со своими друзьями и никогда не собирался. Словом, не их с Маттиасом случай. Так к чему тогда эти попытки вынюхать, какой Маттиас на самом деле? И есть ли вообще эта его другая сторона? На сеансе они почти не говорят — так заинтересованы фильмом. В самом начале, пока идут трейлеры, целуются, без особых намеков на продолжение, просто удовольствия ради и с целью убить время, и они оба на вкус как карамельный попкорн и сладкая газировка. Уже после они сидят в кофейне напротив кинотеатра. Клеменс доедает попкорн, и они говорят о фильме, и это очень расслабленный, теплый разговор, и Клеменс даже не замечает, сколько проходит времени. Маттиас и правда настоящий гик, по крайней мере был когда-то. Он рассказывает о конфликте Бэтмена, о Джокере, и это Клеменса внезапно увлекает, хотя не то чтобы он когда-либо интересовался комиксами. — Никогда бы не подумал, что ты фанат комиксов, Матти, — заключает Клеменс, допивая газировку из стаканчика. Маттиас хмыкает и пожимает плечами. — Мне папа все детство покупал комиксы, — говорит он ровным голосом, покрутив в руках чашку с черным горьким кофе. — Не скажу, что я фанат. Может, был в средней школе. Но да, я осведомлен. Клеменс выгибает бровь. — Папуля покупал тебе комиксы? — уточняет он удивленным голосом. — Никогда бы не подумал. — Папа любит комиксы, — пожимает плечами Маттиас. — Что в этом такого? — Я думал, максимум папки — это какой-нибудь старый развратник Фрейд и его сочинения? Маттиас усмехается, отпивает кофе. Помолчав, он вдруг задумчиво говорит: — Жаль, что ты не узнал, какой папа на самом деле. — Он смотрит Клеменсу в лицо внимательным взглядом, словно ищет в нем папкины черты. — Я имею в виду, что ты не узнал, какой он отец. Клеменс чуть натянуто улыбается. — У меня нет отца и никогда не было, — сообщает коротко и беззаботно, потому что это его абсолютно не волнует. Волновало раньше, лет так восемь назад, когда в школе на день отца его одноклассники у доски под одобрительные подбадривания учителя вещали о крутых веселых папулях, самых сильных и самых отважных. У кого — коп, у кого — пожарный, у кого — врач, у кого — строитель. У Клеменса папки не было. Он скромно молчал, изображая безразличие к этой теме, и подпирал щеку рукой, изо всех сил стараясь никак не показать обиды и желания поплакать. Еще у нескольких ребят с его потока отцы погибли или умерли — в аварии, от рака, в горячей точке, — но Клеменс считал, это другое. По крайней мере их отцы не бросали их по своей воле. От Клеменса же отказались вполне осознанно. Он не потерял отца, а был ему не нужен. Маттиас кивает. — Я понимаю, — соглашается он. — Ты не считаешь его отцом, и это естественно. Просто жаль, что ты не знаешь, что он хороший. На этих словах Клеменс прыскает со смеху, и его усмешка становится кислой. — Он-то? Папуля наш? А мы об одном и том же Крисе Харальдссоне говорим? В его словах мелькает злость. Раздражение. Он не собирается ругаться с Маттиасом, просто не любит эту тему. Раньше еще, лет так в двенадцать, школьные психологи если и затрагивали тему семьи, всегда уверяли, что родителей не выбирают, и говорить «У меня папаши нет» при живом отце — неправильно, но что они вообще об этом знали? Эта несправедливость просто выводила из себя. Какого черта Клеменс должен был любить человека, которого вообще никогда не знал? Только потому, что именно его сперматозоид оплодотворил яйцеклетку? — Он хороший человек, Клем, — спокойно говорит Маттиас, без тени злости. — Хороший человек? — переспрашивает Клеменс, а затем едко делится, как по секрету: — Хорошие люди, Матти, не бросают своих деток на произвол судьбы и не вспоминают о них спустя семнадцать лет, когда хорошим людям вдруг кое-что потребовалось. Не благодари за просвещение. Маттиас кивает. Этот его жест очень похож на жест их общего папаши, и Клеменса на секунду передергивает. В эту минуту он видит очень ясно — как сильно Маттиас похож на Кристиана Харальдссона. Та же форма узкого лица — овал с острыми уголками челюсти, гладкий лоб, аккуратный нос, большие глаза, смотрящие с вечным превосходством и меланхолией, заостренные на кончиках уши. Даже мимика у них одна и та же, одна и та же прямая спина, одна и та же линия узких плеч. Всего секунду Клеменс сомневается, что они с Маттиасом родственники. — Мы взрослые люди, Клеменс, ты должен понимать, — возражает Маттиас. Его голос по-прежнему совершенно невозмутимый: — Папа не хотел еще одного ребенка. Он сказал об этом твоей маме, но она решила рожать. Для него это тоже было тяжело, он всегда любил мою маму. Он не собирался уходить из семьи и никогда не воспринимал тебя, как сына. Прости, если прозвучало грубо. Клеменс отчего-то злится именно из-за этих слов: — Бросить женщину, которую ты не любишь, и бросить ребенка, которого ты ей заделал, — разные вещи, Матти, — холодно говорит он, сузив глаза. — У меня никогда не было отца и никогда не будет, вот уж где правда. Маттиас соглашается. — Я понимаю, прости. Именно об этом я и говорил, когда имел в виду, что мне жаль. Клеменс чуть поджимает губы. Ссориться он не хочет, тем более по такой идиотской причине. Понятное дело, что Маттиас любит папку и будет его выгораживать. Может, даже неосознанно. Он никогда не был брошенным и нелюбимым — и это, пожалуй, легко заметить. У него было все: милая, заботливая мамуля, которая учит его рисовать и печет круассаны по субботам, богатый участливый папуля, таскающий любимому первенцу комиксы про Бэтмена. Маттиас не был ничьим разочарованием, никого не подводил — красивый, воспитанный, аристократичный, а что важнее всего — умный. Отучился в крутом университете, в свои двадцать пять уже зарабатывает сам, появляется у родителей разве что на ужине под ручку с очаровательной рыжей красоткой. У него нет причин ненавидеть папашу, нет причин злиться или обижаться. Для него он не папаша даже, а отец, и это делает пропасть между ним с Клеменсом невыразимо огромной. Но в этой ссоре смысла нет. Поэтому Клеменс решает перевести все в шутку, чуть понижает голос, говоря: — Папы у меня нет, но вот папочка вполне может появиться. Он смотрит чуть из-под ресниц, улыбаясь уголками губ. Маттиас усмехается, пряча улыбку. — Так значит, вакансия свободна? — уточняет он безэмоциональным голосом. — Может быть, Матти, — елейно отзывается Клеменс, отправляя в рот горсть попкорна. Маттиас изображает задумчивый вид. — Достаточно ли восьми лет разницы, чтобы быть чьим-то папочкой? — рассуждает он. Клеменс смеется, пережевывая попкорн. От сладости уже сводит зубы. — Папочка — это состояние души, — заявляет он весело. — И кошелька. — Занятно, — усмехается Маттиас, отпивает кофе. — Учту. Клеменс смеется. Они сидят в кафе еще около получаса, просто болтая о чем-то — любая напряженность, появившаяся меж ними при споре о папаше, исчезла, и дышать снова становится легко. Они уходят только около двенадцати ночи. Клеменс оставляет практически пустое ведерко из-под попкорна на столе, рядом с десятью баксами чаевых, которые Маттиас бросил, перед тем как подняться. Каблуки красных полусапожков стучат по полу, пока Клеменс идет вместе с ним на выход, по пути накидывает косуху и игриво подмигивает официанту. Тот улыбается и успевает бросить «До свидания». На улице уже темно. Ветер поднимается влажный, с частичками колючего снега вперемешку с капельками дождя. — К тебе? — многозначительно выгнув бровь, спрашивает Клеменс уже в машине. Маттиас пожимает плечами. — Разве тебе не в школу завтра? — уточняет он. Плавно поворачивает ключ, заводит мотор. Клеменс корчит рожицу. — Пораньше встану. Маттиас усмехается. — Я обещал вернуть тебя домой и тебе завтра в школу, так что нет, по домам, — распоряжается он. Клеменс морщит нос, и Маттиас обещает: — Я приду завтра. Может, останусь на ночь. Голос его совершенно невозмутимый, будто это ничего не значит, но Клеменс заинтересованно облизывает губы. Скулы начинают пылать — значит ли это, что Маттиас собирается трахнуть его в одном доме с родителями? Даже в мыслях это звучит чересчур горячо. Наверное, так не должно быть, и Клеменсу не стоит быть таким радостным. — Ловлю на слове, — говорит он, нетерпеливо ерзая на сидении. Маттиас снова прячет усмешку.
