I'm done fighting all night (waiting for you)

××× 15

Утро серое и безрадостное, и по окну стучит дождь. Этот шум — первое, что Клеменс слышит, разлепив глаза. Когда активируются остальные ощущения, приходит дерущая, сухая боль в глотке. Перед глазами все премерзко плывет, и очень запоздало Клеменс чертыхается, вспоминая, что забыл закрыть окно на ночь. Занавески вздымаются от утреннего нью-йоркского ветра, конечности промерзли до костей. Клеменс кое-как сгребает себя с кровати и опускает створку окна. Его ужасно знобит, и он не до конца понимает, от ветра это или у него температура. Судя по электронным часам на прикроватной тумбочке, в школу он уже проспал. Он находит старую затасканную водолазку, купленную еще лет пять назад в каком-то секонде, и кутается в нее. Горлышко закрывает шею почти до подбородка, но ткань греет плохо. В доме тихо — Джен и папка наверняка ушли по делам — и сумрачно, потому что на небе висят тяжелые ливневые тучи. Клеменс понятия не имеет, где найти аптечку или хоть какие-нибудь лекарства. Он ищет Анку, но той нигде нет. Остается только вспоминать мамины советы. В детстве Клеменс редко болел — может, раз или два в начальной школе — но когда это случалось, мама всегда кипятила ему чай с лимоном и покупала целую гору апельсинов. Он делает себе чаю, находит в холодильнике клубничный джем. Есть не хочется — по горлу словно наждачной бумагой прошлись — так что Клеменс просто относит джем и кружку в свою комнату и возвращается в постель. Смысла волноваться о школе уже нет — по прикидкам, идет третий урок — так что Клеменс просто зависает в телефоне. Он проверяет диалог с Маттиасом. Тот ничего не писал, и Клеменс настойчиво игнорирует отголоски разочарования. Вскоре он резко проваливается в смутный сон, и ему ужасно жарко. Через два часа, проснувшись, он видит перед собой Анку. Та стоит рядом с кроватью, склонившись над ним, и Клеменс чувствует ее ледяную руку на своем лбу. — Милый, ты заболел? — озадаченно спрашивает Анка. — Немного, — хрипит Клеменс, спросонья он чувствует еще большую слабость. На мгновение ему вместо Анки мерещится мама. Ее длинные, светлые волосы, спадающие на плечи. Нос, чуть заостренный на кончике, и глаза, светло-серые, как и у него. — Ты весь горишь, — сокрушается Анка, и наваждение исчезает. Секунду Клеменс испуганно смотрит ей в лицо, в голове, как в тумане, мелькает глупая, детская мысль — он умирает, ведь только умирающим мерещатся покойники. — О, детка. У тебя лихорадка. Я сейчас же принесу градусник и лекарства. Она суетится, но Клеменс видит все в слоу-мо, как при опьянении. Во рту сухо, очень хочется пить. Анка пропадает из поля зрения на пару минут, затем вновь мельтешит перед глазами, что-то перебирает в руках. Сует ему в рот таблетку и дает запить ее. Затем оставляет отдыхать. Клеменс ворочается в кровати, простыни неприятно липнут к телу от холодного пота, хотя он мылся перед сном и был совершенно чистым. Запоздало он думает, что сегодня должен прийти Маттиас, и они хотели потрахаться прямо через пару комнат от его спящих предков. Клеменс чувствует себя пиздец каким обманутым, ведь эта чертова зараза выбрала скосить его именно сегодня. Он думает, может, Маттиас соврал ему и не приедет. Это не то чтобы стало сюрпризом.

×××

Клеменс спит до самого вечера. Когда он чувствует холодную, узкую ладонь на своем лбу, за окном уже темнота. Разлепить глаза оказывается легче, и голова гудит уже не так мучительно. Он видит Маттиаса — тот стоит, освещенный теплым оранжевым светом торшера. Лицо серьезное, брови чуть нахмурены. Клеменс усмехается. — Привет, Матти. — Что с тобой? — спрашивает Маттиас строгим тоном. Клеменс морщит нос. — Простудился немного, — отмахивается он, голос сипит. Он поднимается, чтобы сесть и облокотиться о спинку кровати. Теперь разглядеть Маттиаса выходит лучше: тот стоит в серых спортивках с тремя полосами по бокам и растянутой футболке, на которой выцветшими буквами написано что-то на немецком. — И каким образом? — хмыкает Маттиас скептически, и это звучит так, будто ничего другого он от Клеменса и не ожидал. Немного обидно, конечно, Клеменс ведь совсем не ребенок. — Забыл окно закрыть. Ну, может, еще из-за косухи, которую Клеменс носит поверх рубашек и футболок, с учетом скотского ветра за окном вот уже на протяжении целого месяца — но этого он Маттиасу не говорит, иначе в самом деле звучит как-то по-детски. Маттиас не отвечает. Посмотрев на него пару секунд, он выпрямляется, разворачивается и уходит. Клеменс по-глупому пялится на закрывшуюся дверь и почему-то поджимает губы. Не очень-то и хотелось, сразу говорит он себе. Конечно, ему обидно — он ждал Маттиаса, а тот отказался с ним и двумя словами перекинуться. С другой стороны, конечно, он может заразиться и все такое, но надел бы тогда медицинскую маску или сел на стул подальше от постели. Клеменс ничего не собирается ему говорить. Он снова и снова вторит, что они друг другу никто — не друзья и не возлюбленные, да Клеменсу на него вообще плевать — и идет в душ. При ходьбе голова снова ужасающе раскалывается, и он чуть пошатывается, но это не страшно, идти-то недалеко. Он моется наспех, без излишних философских размышлений, но все равно прозябает в ванной минимум минут пятнадцать. Из-за температуры он весь липкий от пота, так что под прохладной водой хорошо и спокойно. Выбравшись из кабинки, Клеменс пялится на себя в зеркало — на покрасневшие глаза, мешки под ними, сероватую кожу и румянец. Не особо-то возбуждающе выглядит. Напялив кое-как шорты и футболку, Клеменс вываливается из ванной. Он весь сырой, поэтому вздрагивает, когда после горячего пара душевой кабины резко сталкивается с ветром и холодом. Он поворачивает голову — окно открыто. — Нужно проветрить, — поясняет Маттиас сухо. Он стоит у постели и — Клеменс уж думает, у него бред или типа того — меняет его постельное белье. Все это выглядит и правда сюрреалистично, и Клеменс виснет буквально на минуту. — Ты головой ударился? — выгибает он бровь, подходя ближе. Он ежится, дрожит от холода. Ветер просто адски ледяной. Маттиас бросает на него короткий взгляд, на его ключицы, вниз, на красные шорты, и, закончив с наволочкой, идет, чтобы опустить створку окна. — Надень свитер. Это мой, будет велик, наверное. Но он теплый. Звучит Маттиас абсолютно безэмоционально, как и всегда, и вид у него такой, будто ничего странного он не делает. Но зачем он вообще перестилал ему постель? Притащил ему свитер? Клеменс заторможенно хлопает ресницами, хмурит брови. Наконец, вымотанно усмехается, решая, что потом это обдумает, и смазанно шутит: — Брезгуешь на мое постельное белье ложиться? Маттиас хмыкает. — Еще как. — Он кивает на постель. — Ложись. Тебе налить чай или горячий шоколад? Нужно прогреть горло. Клеменс снова глупо хлопает глазами. — Шоколад? — то ли отвечает, то ли спрашивает он. Маттиас уходит, никак не отреагировав. Только опустившись на постель и укрывшись одеялом, Клеменс замечает макбук на прикроватной тумбочке, и это не его макбук. Он терпеливо ждет. Маттиас возвращается довольно быстро с двумя чашками в руках. — Можем посмотреть что-нибудь, — говорит он. Садится на вторую половину кровати, поверх одеяла, и кладет макбук себе на колени. Клеменс неуверенно пожимает плечами. Он поднимает подушку, чтобы удобнее было смотреть, и ложится рядом с Маттиасом. — И что будем смотреть? — спрашивает он. Маттиас в ответ пожимает плечами. — Что тебе нравится? Клеменс размышляет пару секунд. В общем-то, он любит разные жанры кино и приемлет практически все (даже какие-нибудь слащавые мелодрамы, если они хорошо сняты), но сейчас ему не хочется смотреть ничего милого и диснеевского. Он молчит, прежде чем сказать: — Давай «Искателей могил». Маттиас выгибает бровь, но ничего против не говорит. Запоздало Клеменс думает, что парень вроде него такую низкобюджетную муть смотреть не станет, тем более в 2019 году (графика выглядит удручающе) — он наверняка предпочитает что-нибудь вроде философских и психологических драм и триллеров, и если это ужасы, то точно какая-нибудь напыщенная, помпезная, ужасно заумная чушь, вроде того нового фон-триевского фильма о Джеке* или, может, «мамы!» с Дженнифер Лоуренс. Точно, думает Клеменс, надо было выбрать «маму!». — Можем включить что-нибудь еще, — успевает сказать он, прежде чем заканчиваются вступительные титры. Маттиас пожимает плечами и отпивает горький черный кофе из своей скучной белой кружки. — Зачем? Посмотрим этот, если ты хочешь. Клеменс не отвечает. Он приваливается к его плечу, прижимается щекой к предплечью и обвивает руками его руку. Маттиас ничего против не говорит. Они молча смотрят фильм, и у Клеменса все еще ужасно болит голова. Он старается особенно не думать о том, зачем вообще Маттиас играет в доброго самаритянина, зачем дал ему свой свитер (верно, очень теплый, а еще доходит Клеменсу до середины бедра, как короткое платье), поменял его постельное белье (оно вовсе не было грязным, Анка дала ему комплект буквально три дня назад!), зачем принес ему шоколад и смотрит с ним наполненное скримерами и глупыми шутками мыло. Но дареному коню в зубы не смотрят, и Клеменс списывает все на простую человеческую жалость. Маттиас, конечно, отмороженный — эмоции его скудны и редко проступают на лице, но ведь ничего человеческое ему не чуждо. Может, Анка проехалась ему по мозгам (потому что Джен все еще дома нет, так-то они сделали бы это вдвоем), мол, бедный и несчастный мальчик совсем один, болеет и скучает, отвлеки его и поиграй в нянечку, чтобы не расстраивать любимого папулю. Подотри слюнки и пару раз громыхни погремушкой, чтобы не скучал. Можешь пихнуть соску в рот — чтобы не ревел. А потом закроешь дверь с той стороны. Отчего-то подобные мысли Клеменса удручают, и он ощущает неприятную горечь иррациональной, детской обиды, несправедливости и жалости к самому себе. В носу неприятно щекочет, будто он сейчас заплачет, и Клеменс поспешно делает глоток шоколада, чтобы заглушить позыв. Накатившая тоска — липкая, как нездоровый пот, и вязкая, как клей. Ей нет никакого объяснения, но, может, чувства обострились из-за температуры. Клеменс вглядывается в экран макбука, но перед глазами все немного размытое. Он поворачивает голову, чуть приподнимается по кровати вверх и утыкается губами Маттиасу в шею, белую, с запахом парфюма. Кажется, это прекрасный способ, чтобы отвлечься от всякого жалостливого дерьма в голове. Замечательная тактика: проблемы? Трахайся! Депрессия? Трахайся! Очередной приступ необоснованной жалости к себе? Трахайся! Клеменс этого правила придерживается уже полтора года как минимум. Еще ни разу не подводило, ведь во время секса он никогда ни о чем плохом не думал. Не будет же он париться о мирском, пока его дерут в задницу и рот в кабинке клубного туалета? Не будет вспоминать ни о болезни мамы, ни о нищете, ни о заброшенной учебе, ни о том, что остался совершенно один. Трахаясь, Клеменс не думает, что ничего не стоит, что кроме как похлопать ресничками, раздвинуть ноги и взять за щеку, у него и никаких особых талантов нет, и поэтому парню вроде Маттиаса — или любому другому думающему мозгом, а не яйцами, парню — он интересен никогда не будет. Пока принимает в зад или рот, Клеменс забывает о том, насколько он жалок, или о том, что Маттиасу на него глубоко плевать, или о том, как он с отвращением на красивом лице называет Клеменса дешевой блядью, и весь его интерес — только тупая похоть, а еще — просьба милой сердобольной Джен. Джен видит в Клеменсе брошенного бездомного котенка, который ей на самом деле не нужен. И об этом Клеменс тоже не думает. Он просто расслабляется и получает удовольствие — ведь для этого секс и существует, верно? Так что он целует его тонкую кожу, касается губами и немного задевает зубами, ведет рукой по плоскому, впалому животу, к паху, и без промедления забирается под резинку штанов и белья, чтобы сгрести в ладонь еще мягкий член. Маттиас не вздрагивает, но не дает ничего сделать — сжав запястье Клеменса, вынимает его руку из своих штанов. — У тебя температура, — констатирует он без какой-либо эмоциональной окраски. Клеменс продолжает целовать его шею, его ключицы, выглядывающие в разрезе футболки, и царапает короткими кислотно-синими ногтями белую кожу на его животе. Встает у Маттиаса довольно быстро — это хорошо видно в трениках — и Клеменс мурлычет ему в ухо: — Брось, у тебя же стоит, — замечает он. — Я только отсосу. Я не буду целовать тебя, не заразишься. Маттиас хмыкает. — Какая разница, заражусь я или нет, — отвечает он. — У тебя температура. Можешь перегреться. — Он тянет руку Клеменса на себя так, чтобы тот обнимал его поперек живота, и оставляет там. — Поспи. — В гробу отосплюсь, — обидчиво бормочет Клеменс, но слушается. У него на глаза наворачиваются слезы, и он утыкается Маттиасу в грудь. Тот поднимает руку, которую Клеменс до этого обнимал, и позволяет прижаться к своему боку. Приобнимает его, положив руку на его талию, и они лежат, как слащавая влюбленная парочка, прямо-таки сахар на зубах скрипит — и от этого Клеменсу еще больше хочется плакать, потому что никакой парочки у него никогда не будет. Он сдохнет от какой-нибудь заразы в одиночестве зассаной подворотни или вскроет вены в мотельном номере, а Маттиас вспомнит о нем только за столом со своими богатенькими крутыми друзьями, когда будет с надменным смехом рассказывать, как потрахивал своего шлюховатого младшего братца, словно в какой-нибудь порнухе. От таких абсурдных мыслей Клеменсу становится ужасно смешно. Он тихо хихикает, из-под ресниц смотря в экран макбука. В фильме как раз начинается все самое интересное, и, вздрогнув от внезапной пугалки, Клеменс смеется громче, чуть морщась от раскалывающей череп головной боли. Где-то к середине фильма он засыпает, думая, какое же абсурдное, бессмысленное дерьмо иногда приходит ему в голову.