16
6 сентября 2020 г., 15:34
××× 16
Он просыпается, когда еще темно, но ночник так и горит. Если верить электронным часам на тумбочке, за окном уже три часа ночи. Он лежит головой у Маттиаса на плече, щекой прижимается к выпирающей острой ключице. Рука все еще обнимает поперек живота. Маттиас спит в той же позе, что и лежал, пока они смотрели фильм. Клеменс было думает, что он уснул во время просмотра, но, скосив глаза вниз, видит, что на коленях макбука уже нет. Он прислушивается — у Маттиаса размеренное, медленное дыхание. Запоздало приходит осознание, что никогда еще Клеменс не видел его спящим. В тот раз, когда Маттиас привез его к себе домой, Клеменс уснул быстрее, а проснулся позже. Больше у него шансов застать Маттиаса спящим особенно не было. Не то чтобы Клеменс какой-нибудь маньяк или извращенец, ему просто интересно. Он приподнимается на локте медленно и осторожно и в полутьме комнаты всматривается в его лицо. Обычно Маттиас ледяной и устрашающе безэмоциональный — вот-вот да и грянет эффект Зловещей долины — но во сне у него все черты лица расслаблены, и чуть приоткрыт рот. Ноздри вздымаются при дыхании. Высокие скулы — такие острые, что от света маленького ночника выразительно выделены тенями. Клеменс неосознанно думает: Маттиас очень красивый. Он бы его поцеловал, но вдруг заразит? Наспех прикладывает руку к своему лбу и обнаруживает, что температура спала или по крайней мере не такая высокая, как была. И внезапно — это как взрыв или волна при цунами — на него накатывает удушающее желание, сладковатое, горячее возбуждение. Щеки вспыхивают, словно у него опять жар под тридцать девять, и губы пересыхают. И если он сейчас хоть что-нибудь не сделает, точно перегреется. Так что Клеменс, все еще опасаясь заразить, прижимается ртом к его ключицам. Потом — к белой шее, ведет губами от плеча до мочки уха, немного задевая зубами, и чувствует, что встает довольно быстро, но пока не обращает на это внимания. Чуть приподнимает свободную футболку Маттиаса и лижет четко очерченные грудные мышцы, соски нежно-розового оттенка. У Маттиаса на груди ни волоска, кожа гладкая и мягкая, и там, ниже, под ней проступают ребра. Он довольно жилистый, но руки сильные, и Клеменс ставит последнюю двадцатку, что Маттиас вполне смог бы его поднять. Когда Клеменс добирается наконец до резинки штанов и приспускает ее вниз, Маттиас просыпается. Это становится ясно по его дыханию, чуть оборвавшемуся, и Клеменс почти не вздрагивает, когда его пальцы впиваются в красные волосы на макушке. — Какого черта ты делаешь? — спрашивает Маттиас, голос у него сипит после сна. Клеменс как раз поудобнее спускается ниже по кровати, берет в руку его полувставший член и медленно надрачивает. — А на что похоже? — саркастично интересуется он с лисьей усмешкой и на пробу широко лижет головку, проходясь по уздечке теплым влажным шариком пирсинга. Маттиас сжимает губы. — У тебя температура, — замечает он, голос становится глубже и объемнее, и в полутьме комнаты у него очень широкие зрачки, почти во всю радужку. — Уже нет. Сосать неудобно, потому что горло все еще неприятно першит, но это терпимо. Клеменс берет в рот наполовину, обильно размазывает по стволу слюну, водит вверх-вниз головой, беря так глубоко, как только научился за годы практики, затем меняет тактику, вынимает член изо рта почти целиком и жадно сосет головку, как фруктовый лед. Прячет зубы, размазывает по головке слюну красными блестящими губами. Маттиас держит его за волосы, глубоко дышит через нос, иногда шипит — едва слышно — и Клеменс сам не замечает, как начинает тереться о кровать, потому что стояк чертовски мучительный и в шортах неудобно прижимается к бедру. Спустя какое-то время Маттиас приказывает: — Хватит. Голос его похож на рык. Он практически отдирает Клеменса от своего члена за волосы. Тот хнычет, от губ к головке тянется и лопается ниточка слюны вперемешку с естественной смазкой. Клеменс наспех сбрасывает шорты вместе с бельем и забирается на Маттиаса верхом, оставаясь в длинном свитере, который задирает до середины живота. Трется задницей о чужой член, скулит от влажной, теплой слюны и горячей, гладкой кожи ствола, касающейся его между ягодиц. — Смазка в нижнем ящике, — сипит он, Маттиас тут же достает тюбик. Клеменс не тратит времени на растяжку — лишь на пробу вставляет сразу два пальца, заведя руку назад, — просто чтобы смазать — и практически одним движением насаживается сверху, направляя ствол рукой. От того, как же хорошо это чувствуется — крепкий, горячий член по самый корень в заднице — на ногах поджимаются пальцы, и Клеменс почти в голос стонет, но Маттиас вовремя затыкает ему рот рукой. Клеменс вцепляется ему в запястье и начинает скакать так быстро и жадно, как только может, потому что ему это буквально необходимо, ему так сильно хочется еще, глубже и сильнее. По всей комнате слышится их тяжелое дыхание, его скулеж сквозь ладонь и шлепки кожи о кожу. Он жмурится, задыхаясь, руками упирается Маттиасу в грудь, прогибается в спине, ищет верный угол. В свитере, который ему велик и который он так и не снял, ужасно жарко, щеки и грудь горят, соски, чересчур чувствительные, болезненно трутся о грубую ткань, но это приятный жар, приятная боль, и, когда Клеменс опускает взгляд из-под ресниц на лицо Маттиаса, давится протяжным, жалобным стоном, потому что Маттиас смотрит прямо на него. У него невероятные глаза, в зрачках будто ядерный взрыв рванул, там так много страсти и неутолимого, первобытного голода, словно Маттиас готов сломать и порвать его, и сожрать — так сильно он его хочет. И Клеменс никогда, никогда прежде такого не видел. Такого... восхищения? Желания? Он не уверен, какое слово верное, может, это нечто среднее, нечто между. И нет, он знает, что хорошенький. Он и не отрицает этого. У него мягкий, женский овал лица, большие глаза с длинными ресницами, густые выразительные брови, узкие губы розового цвета, бледная кожа, и волосы контрастируют с ней наилучшим образом. Он аккуратненький, миниатюрный, не угловатый, у него округлые бедра и сочная, упругая задница, и белые ягодицы, которые становятся ярко-розовыми после хорошего траха или звонких шлепков, идеально умещаются в чьи-нибудь широкие ладони. Он пользуется спросом — всегда пользовался — и ему часто говорили, какая он «охуенная, развратная блядь», как хорошо принимает член, как здорово прыгает на нем, какая у него «симпатичная розовая дырочка» и прочие грязные нежности. Он помнит, как всякие папики трахали его, словно животные, и все нашептывали ему, какая он влажная девочка. Но Маттиас смотрит иначе, он совсем не моргает, неотрывно вглядывается в его лицо, правой рукой до синяка сжимает его бедро, и Клеменс больше не может. Маттиас убирает руку от его лица. Клеменс почти не слышит, как шепчет «О боже, о боже, о боже» и зовет Маттиаса по имени, пока дрочит себе буквально несколько секунд, прежде чем кончить на его белый живот, и вдруг сладко вскрикивает, когда ощущает это — горячую, вязкую сперму, наполняющую его изнутри. Он замирает, чуть подрагивая, больно-больно кусает губу, страдальчески хмурит брови, приоткрывает рот. Маттиас закрывает глаза, открывает их, пялится в потолок пару секунд и тяжело дышит. Клеменс наконец вспоминает, как там правильно ворочать языком, чтобы получались слова, и хихикает: — Мы забыли резинку. Маттиас облизывает сухие губы. — Прости, — говорит он, голос такой же хриплый. — Я должен был предупредить. Это... неэтично. На его слова Клеменс смеется. — О, да, Матти, очень неэтично — кончать в своего младшего братика, — дразнится он, чуть покачиваясь на еще твердом члене, ствол едва давит на простату, по коже бегут мурашки, потому что внутри после оргазма он ужасно чувствительный, и он протяжно, нежно стонет. Он выпрямляется в спине, кладет руку Маттиаса себе на живот и паясничает: — Назовем его Локи. — Почему Локи? — хмыкает Маттиас, дыхание его становится спокойнее. — Не знаю, красивое имя, к тому же божественное, — усмехается Клеменс. И зачем-то добавляет: — Мама хотела назвать меня Локи. Она говорила, удобно — и для мальчика, и для девочки. Маттиас наконец приподнимает уголки губ. — И правда, удобно, — соглашается он. — Но давай все же без детей. Мне пока рано, знаешь. Я еще так молод. — Ну не знаю, не знаю, — театрально тянет Клеменс. — Надо было вовремя вынимать, Матти, теперь уж отвечай за последствия. — И что же — жениться придется? Клеменс хохочет, запрокинув голову. — Ага. — Наклоняется, прогибаясь в спине, как кошка. — Моему папуле ты понравишься. Маттиас смеется тоже. — Рад слышать. Ты моему, думаю, тоже. Они молчат недолго, и Клеменс все так же сидит верхом на его члене. У него было пару раз без резинки — не в клубе, а еще на школьных вечеринках — но это было иначе. Тогда это был просто быстрый перепих в чужой ванной комнате. Никакой возможности прочувствовать, да и не особо-то Клеменсу нравилась сперма какого-то незнакомого ему типа в собственной заднице. Но тут другое. Маттиас — далеко не потный прыщавый бейсболист из старшей школы, толкающийся сзади, как кобель во время гона. И Клеменс понимает, что ему ужасно нравится, что именно его сперма вытекает из него теперь, хотя звучит это бредово и глупо даже в его голове. Он плавно приподнимается, вставая на колени, член выходит с влажным звуком. Клеменс заводит руку назад и собирает одну из вытекших белых дорожек подушечкой указательного пальца. Потом, не отводя от Маттиаса взгляда, вставляет два пальца в себя пару раз по сперме. Внутри влажно и скользко, и горячо. — Это странно, — усмехается он. — Прости, — повторяет Маттиас. — Я чист. Ты ничем не заразишься. Клеменс смеется. — Я не об этом, не парься, — отмахивается он и вытирает руку от спермы о свое голое бедро. — Я тоже чист, не переживай. Я проходил медкомиссию от школы в сентябре. И я не даю без резинки. Ну, обычно. Почему-то кажется ужасно важным уточнить. Что он ничем не болеет, и Маттиасу не стоит брезговать или переживать за свое здоровье. — Ладно, — коротко говорит Маттиас. Клеменс слезает с его бедер и падает рядом на подушку. Вмиг он ощущает невероятную усталость, словно, стоило ему сняться с члена, ломота во всем теле вернулась. Маттиас поднимается, натягивает штаны. Оборачивается, смотрит на него. — Ты пойдешь в душ? Клеменс морщится. Он не хочет никуда идти. — Попозже, — бормочет он. Маттиас качает головой. — Ты уснешь. Иди. Клеменс протестующе мычит. Маттиас молчит пару секунд, прежде чем обойти кровать, встать с его стороны. Он наклоняется и снисходительно говорит: — Держись за шею. Клеменс приоткрывает один глаз. — Понесешь меня? — он игриво выгибает бровь. Не отказываясь от такой щедрости, обнимает Маттиаса руками за шею и, когда тот его поднимает, ногами за бедра, держась за него, как коала за ствол дерева. — Какой ты джентльмен, Матти. Маттиас закатывает глаза, ничего не ответив. В ванной он ставит Клеменса в душевую кабинку и забирает его свитер из рук. С сомнением трогает его лоб и задумчиво спрашивает, температура ли это опять или все из-за секса. Клеменс не упускает возможность сострить: — Да я просто горячая штучка, — хоть голос и звучит устало и сонно. Спать хочется неимоверно, так что Клеменс моется максимально быстро. Когда он выходит, Маттиаса в комнате уже нет. Клеменс никак не обдумывает странный привкус разочарования на языке.
