20
22 сентября 2020 г., 21:37
××× 20
Наутро Маттиаса уже нет — ушел. Клеменс завтракает с Анкой, как и всегда, и идет на школьный автобус. Весь день за ним опять ходит Отто, покупает ему кофе и даже достает из рюкзака шоколадный батончик вприкуску. Клеменс польщен его вниманием, но не хочет, чтобы оно становилось навязчивым. Не хочет давать Отто какую-то надежду, потому что Клеменсу отношения не нужны. Да и сам Отто сразу же забудет о всяком желании с ним встречаться, если узнает хоть что-то из его биографии. Например, что Клеменс работал в подпольном клубе с пятнадцати лет. Или что трахается со старшим братиком. Смысл начинать то, что заведомо обречено на провал? Потрахаться — это всегда можно, но все эти милые штучки вроде ухаживаний, потаскать рюкзак, проводить до кабинета, до автобусной остановки — это лишнее. Но пока Клеменс ничего не говорит, потому что не хочет обидеть. Да и само скоро дойдет. Маттиас пишет ему в Вотсаппе короткое «Пятница, 11:00. Заеду за тобой в 8:30. Чтобы к этому времени был готов. Вещей много не бери». Клеменс демонстративно, с удовольствием его игнорирует. Отто все-таки вызывается его подвезти. Пока они едут, Клеменс развлекает его выдуманными историями из средней школы. Потом речь как-то заходит о семье, и Отто говорит: — Так… Этот Маттиас, — он перестраивается в соседний ряд, поэтому внимательно следит за дорогой. — Он тебе не брат, да? Клеменс курит, опустив окно. Одна нога закинута на другую, и он качает красным полусапожком на каблуке. — Все сложно, — хитро улыбается он. Личную жизнь раскрывать ему не хочется. Отто поджимает губы. — Окей, — говорит он, явно расстроенный. — Я так и понял. А то вчера он так смотрел, будто с меня кожу снимет. — О, — машет рукой Клеменс, отвернувшись. — Он на всех так смотрит. Не бери на свой счет. Они приезжают домой минут через пятнадцать. Клеменс прощается с Отто и снова чмокает его в щеку. Чуть промахивается — намеренно или нет — и попадает в уголок губ. — Спасибо, что подвез, — сахарным голосом благодарит он. Отто собирается, видимо, его поцеловать, но Клеменс вовремя выходит из салона, будто ничего не заметил. Машет ему рукой и скрывается в доме. На следующее утро Клеменс просыпается в семь. Настроение у него отчего-то ужасное, и он жалеет, что решил поехать. Может, это просто недосып — всю ночь он ворочался и отвлекал себя тем, что смотрел глупые видео по «Ютубу», чтобы не думать о всякой ерунде и не поддаваться унынию. Он надеется, это пройдет после первой чашки кофе или, на крайний случай, через пару часов. Все-таки нужно быть в своем лучшем образе, если он хочет испортить Маттиасу настроение. Клеменс кидает в рюкзак кое-что из вещей, немного косметики и зарядку от телефона. Вместо теплой куртки, которой у него все равно нет, надевает черный свитер и фиолетовую косуху сверху. Рваные «бойфренды» и теплые берцы. Не изменяет себе и все же возвращает в уши серьги-кольца. Маттиас заезжает как по часам — в 8:30 он уже в гостиной. Спускаясь, Клеменс натягивает свою любимую сахарную улыбку, но вдруг видит рядом с ним Рут. И улыбка становится очень уж наигранной. — О, привет! — восклицает Рут. — Рада видеть. На ней белоснежный легкий пуховик и забавная шапка с пушистым помпоном. Рыжие волосы спадают на плечи аккуратно завитыми локонами. Клеменс отыгрывает дружелюбие в ответ и пожимает ее руку. Судя по ее лицу, она сама из последних сил изображает радость. Пазл в голове складывается довольно быстро, и Клеменс усмехается сам себе: вот же черт. Он, кажется, обломал им романтическую поездку. Он переводит взгляд на лицо Маттиаса. Тот стоит, сунув руки в карманы черной куртки «Reebok». — Замерзнешь, — говорит он без приветствия. Клеменс морщит нос и машет рукой. — Я же горячая штучка. На самом деле, у него нет теплых вещей. Он же городской мальчик, вырос в Нью-Йорке, где дневная температура в ноябре уже лет так сто ниже десяти градусов не опускалась. Откуда взяться теплым вещам? Лишние траты, да и только. Когда на улице холодно, он обычно просто надевает еще свитер под куртку и пользуется общественным транспортом. Так что Клеменс отшучивается, а Маттиас ничего не отвечает. Они прощаются с Джен и Анкой. На улице их уже ждет такси. До ворот Клеменс идет сзади, как третий лишний, потому что Рут при любом удобном случае хватает Маттиаса под локоть или берет его за руку. Лицо у нее очень воодушевленное и светлое всякий раз, когда она смотрит на него. Глаза сияют, аккуратно накрашенные темной помадой губы растягиваются в улыбке, а щеки краснеют. Видимо, она и правда очень влюблена, и это даже грустно, потому что Маттиасу, совершенно очевидно, на нее плевать. Либо чувства свои он тщательно скрывает (хотя, казалось бы, зачем). Клеменс иногда наблюдает за ними, и Маттиас в сравнении с ней — как тот готический черный дом на фоне радужного розового. Он в основном молчит, а если и говорит что-то, то скупо и сухо. Не улыбается и не смеется, и вообще по большей части не обращает на нее внимания, как и на всех вокруг. Когда они сидят в такси, Клеменс занимает переднее сиденье, потому что Рут тащит Маттиаса на заднее, чтобы сидеть вместе. Поначалу Клеменс молчит, украдкой смотря на них в зеркало заднего вида. Рут рассказывает о последней серии «Очень странных дел», которую вчера посмотрела, рассказывает энергично, сбивчиво, с чувством, а Маттиас игнорирует ее, что-то печатая в телефоне, и иногда лишь вставляет пренебрежительное «Хм» или «Ясно», и хочет, видимо, отделаться уже от нее, как от надоедливого щенка. Клеменсу в какой-то миг даже жаль, что Рут такая влюбленная дурочка и этого не видит. Но это же не его дело, верно? Не его личная жизнь. Так что Клеменс отворачивается и обращает внимание на водителя. Водитель — черный тучный мужчина лет сорока, но довольно опрятный и приятный на вид. Водитель бросает пару слов, и вот через пять минут они вдвоем болтают о погоде и глобальном потеплении. Клеменс как всегда улыбается и сладко смеется, и флиртует совершенно по привычке, хоть водитель его флирта и не замечает и скорее по-отечески, чем по-мужски хвалит его красивые сережки. Пару раз в течение разговора Клеменс бросает взгляд в зеркальце над панелью и ловит в нем пристальный взгляд Маттиаса. Тот явно слушает, о чем идет речь, и это просто смешно. Рут не заставила его оторваться от телефона, а простая беседа Клеменса с мужиком за рулем — легко? Неужели папаша так сильно насел на него, что Маттиас даже к водителям такси, в котором они едут вместе, относится с подозрением? Но Клеменс не обдумывает этого и просто подмигивает ему, на что Маттиас хмыкает и чуть щурит глаза, как волк. В аэропорту шумно и куча народа. По громкой связи неразборчиво объявляют рейсы. У Рут с собой целый небольшой чемоданчик, так что им приходится сдать его в багажное отделение, что занимает время. И лишь там, посреди аэропорта, Клеменс вдруг понимает, что ему страшно. Он никогда прежде не летал: некуда, да и денег лишних никогда не было. Еще в детстве, лет в восемь, он, как и мама, бредил Сан-Франциско и мечтал туда отправиться. Это была мамина детская мечта, которая передалась и ему, но ни Клеменсу, ни его маме побывать в Сан-Франциско так и не довелось. Вечерами, бывало, они планировали маршрут, смотрели в гугле места, где хотели бы побывать. Мама называла Сан-Франциско по-старинке Фриско, как в шестидесятых. Это была их общая страсть. А потом мамы не стало, и Клеменс решил, что вряд ли там уже побывает. Свое волнение Клеменс старается не показывать. Болтает с Рут о какой-то ерунде и старательно контролирует язык тела. Ни к чему строить из себя ребенка. Это ведь не больше полутора часов займет. В самолете оказывается, что место на билет, который Маттиас взял ему перед самым вылетом, находится куда дальше по салону, чем места Маттиаса и Рут. Клеменс теряется лишь на миг, встав, как вкопанный, посреди прохода. На миг в его глазах очень отчетливо мелькает паника. Он надеялся, что рядом будет знакомое лицо. Будет Маттиас. Как бы там ни было, какие бы отношения их ни связывали — то есть, отсутствие отношений — рядом с ним Клеменсу спокойно и безопасно. Даже если большую часть времени Маттиас строит из себя Кая из «Снежной Королевы». — Н-ничего, — сразу же говорит Клеменс, махнув рукой. Он изображает беззаботность на лице. — Не буду вам мешать. Маттиас молчит пару мгновений, прежде чем сказать: — Стой. — Он берет его за запястье и тянет к себе. И вдруг обращается к пожилой леди, занявшей крайнее третье место, непривычно для себя мягким, теплым, вежливым голосом: — Извините, мэм. Не могли бы вы поменяться местами с моим младшим братом? — Пожилая леди дружелюбно улыбается и секунду смотрит на них, переводя взгляд с одного на другого. Клеменс принимает правила игры и тоже максимально мило улыбается ей. Маттиас продолжает: — Видите ли, это его первый полет. И он ужасно боится. Я бы смог поддержать его, если бы был рядом. — О, — тянет пожилая леди, кивнув головой. — Конечно. Я сама очень боялась, когда летела впервые. — Она поднимается, берет с кресла свою сумочку. — Все будет в порядке, молодой человек, — обращается она к Клеменсу и уходит на место, которое Маттиас ей указал. Клеменс делает незаметный вздох облегчения. Он криво усмехается Маттиасу и садится рядом с ним. Рут — у иллюминатора, Маттиас — посередине. Рут снова что-то ему рассказывает, Клеменс не может сосредоточиться на словах, потому что самолет вскоре начинает двигаться. Поначалу Клеменс просто сидит на месте, сжав кулаки. Он считает про себя до десяти и делает максимально невозмутимое лицо, но кожа его бледнеет на пару тонов, а губы пересыхают. Когда салон начинает трясти, Клеменс непроизвольно вцепляется в предплечье Маттиаса и сжимает. Тот поворачивает к нему голову, и Клеменс сразу же одергивает руку. — Прости, — мило и нервно улыбается он. Маттиас хмурит брови. — Так ты на самом деле боишься? — спрашивает он. Клеменс прикусывает губу. — Я никогда раньше не летал, — поясняет он. В это мгновение он чувствует себя по-дурацки. А еще очень одиноко. Он думает о маме, которая никогда уже не будет сидеть рядом с ним на соседнем сиденье и успокаивающе гладить по волосам, смеяться, потому что Клеменс забавно жмурится. И они никогда не полетят в Сан-Франциско. Маттиас раздумывает над чем-то пару секунд, прежде чем взять его за руку. У него теплая, сухая ладонь, и Клеменс непроизвольно вздрагивает от этого, потому что жест неожиданный. — Это просто турбулентность, — голос Маттиаса становится на крохотную капельку мягче, и это звучит так непривычно. Это не наигранная вежливость, как с той дамой, а будто бы правда желание успокоить. Правильно, ему ведь не нужна здесь истерика, Клеменс и без того ему весь уик-энд обломал. Клеменс на секунду даже отвлекается от своей паники. — Сейчас выровняется, и ты даже не заметишь, что мы летим. Клеменс облизывает сухие губы, смотря перед собой, и сжимает ладонь Маттиаса до боли. — Просто… странно… — говорит он. Маттиас кивает. Он молчит, будто не зная, стоит ли говорить, но потом все-таки отзывается: — В свой первый полет я так испугался, что меня успокаивали все стюардессы. Я плакал и кричал, потому что перед этим посмотрел документалку о Бермудском треугольнике по «Дискавери» и думал, что наш самолет тоже исчезнет. Хотя мы даже не покидали пределов страны. Я звал папу и маму, потому что был с няней. Мы летели в Диснейленд. Няня запаниковала, ведь я никогда раньше не плакал, и принялась заказывать мороженое. Накормила меня им, и через минуту меня вырвало прямо на нее пломбиром. Было неловко. Так что ты держишься молодцом. Воцаряется тишина. Спустя секунды три Клеменс не удерживается и смеется. Он поворачивает голову, смотря Маттиасу в лицо. Тот серьезен, снова прячет улыбку, сжимая губы. И зачем он так делает? У него очень красивая улыбка и ровные, белые зубы. — И сколько тебе было лет? — интересуется он. Маттиас задумывается. — Где-то пять или шесть. Он по-прежнему сжимает его руку в своей. Это очень мило с его стороны и почему-то заставляет Клеменса чувствовать себя лучше. — А ты мне эту историю не рассказывал! — восклицает Рут с улыбкой, наклоняясь, чтобы поймать взгляд Маттиаса. Маттиас пожимает плечами. — Как-то к слову не приходилось. Потом Клеменс спрашивает его про Бермудский треугольник, и Маттиас рассказывает, что знает. Интересно послушать, потому что Маттиас скептик и реалист до мозга костей, и опирается лишь на научную точку зрения. У него прекрасное воображение и хорошо развитая фантазия — он смог бы стать писателем, он отлично рассказывает, складно и интересно, — но все равно в Атлантиду, русалок, НЛО и прочие байки о Треугольнике не верит. Клеменс так отвлекается на его размеренный, объемный, низкий голос, что вскоре и правда перестает бояться и замечать, что они летят. В этом есть смысл, ведь так редко у них есть возможность просто посидеть и поболтать ни о чем. Без обид, без наигранного пренебрежения, без сексуализации и возбуждения. Это очень уютно — сидеть вот так с ним и разговаривать, даже в самолете посреди неба. Маттиас все равно держит его руку в своей, хотя, по сути, в этом уже нет необходимости. Они оказываются в Канаде чертовски быстро. Клеменс даже не замечает, сколько прошло времени, когда самолет вновь начинает трясти. Рут, уснувшая, прижавшись к руке Маттиаса, просыпается и поправляет макияж, аккуратно стирая чуть размазавшуюся подводку. И стоит им покинуть салон самолета, как весь уют, что был между ними, словно растворяется, как туман. Маттиас вновь холоден и равнодушен, и не обращает на Клеменса никакого внимания. В Оттаве свистит ветер, небо свинцовое, тяжелое, будто сейчас упадет прямо им на головы. Клеменс устал, поэтому выпрашивает у Маттиаса сладкий кофе в кофешопе аэропорта, пока они ждут его друга, который должен за ними заехать и отвезти к Эйнару Стефансону. Клеменс не представляет, сколько людей там будет, не представляет, кто они. У Маттиаса есть профиль в Инстаграме (где почти нет его фото, да и вообще контент скудный, да и профиль закрытый), и там Клеменс пару раз видел фото каких-то людей его возраста — видимо, они ходили в поход. Но Клеменс не знает, они ли его друзья, потому что никаких подписей нет, а их аккаунты закрыты. Да и потом, Рут у Маттиаса в профиле тоже нет, так что ничего утверждать не приходится. Клеменс помнит Эйнара — Маттиас называл его Стеф — и помнит, как он тепло, открыто улыбнулся, когда Маттиас подтащил Клеменса к нему на том званом ужине, чтобы узнать, где уборная. Спустя около двадцати минут их встречает какой-то парень. Он высокий, с рыжеватыми волосами, худой и бледный, в забавном сине-зеленом свитере и легкой куртке. Маттиас искренне улыбается, видя его, и они коротко обнимаются, хлопая друг друга по спине, а потом парень жмет руку Рут и перекидывается с ней парой слов. — А это кто? — широко и совершенно добродушно улыбается парень, окидывая Клеменса взглядом. Видимо, Маттиас никого не предупредил, что с ним будет третий гость. — Что, Харальдссон, гарем себе организовал? Маттиас скупо поясняет: — Это мой младший брат, — он приобнимает Клеменса за плечи, чопорно и сухо, точь-в-точь как его папаша-политик, разве что строгого костюма не хватает. — Клеменс. Парень тут же охотно жмет Клеменсу руку. Клеменс по-лисьи улыбается. — Привет, — мурлычет он. Маттиас чуть надавливает на его плечо своими пальцами. — Клеменс, это мой хороший друг, мы учились вместе. Фред. Фред — такой же милый и светлый, как Эйнар тогда, и в нем нет ни капли фальши. Клеменс такое чувствует. Люди вроде него так быстро и свободно располагают к себе, что это завораживает. Откуда у Маттиаса вообще такие милые друзья? — Очень приятно! — восклицает Фред. — Черт, крутые серьги! — О, спасибо, — Клеменс мило улыбается. — Классный свитер. Фред окидывает себя взглядом. — Спасибо, — смущенно говорит он. — Ну что, идем? Они с Маттиасом тут же погружаются в беседу, в которой Клеменс участия не принимает. В машине — темно-синей «Шевроле» — Клеменс садится вместе с Маттиасом на заднее сидение, потому что они по дороге подбирают еще одного парня, их общего друга, который представляется Альфи. Видимо, он живет в Оттаве и решил не брать свою тачку, так что едет попутчиком. Они сидят сзади втроем, Маттиас посередине, чтобы удобнее было общаться с друзьями, Рут — справа у окна, уткнувшись в телефон и достав наушники, а Клеменс — слева. Первое время он подслушивает разговор — Фред вспоминает какие-то забавные истории из университета, студенческие вечеринки, общих знакомых — и это интересно, потому что Клеменс никак не может представить Маттиаса, разыгрывающего перваков на неделе посвящения. Это как-то не вяжется с хмурым, серьезным Маттиасом, лицо которого похоже на гипсовый слепок, но, может, это просто Клеменс не знает его другим. Они ведь не друзья и не парочка. Просто трахаются временами. Ехать им чуть больше часа, на север, через густой хвойный лес. Чем выше они поднимаются, тем больше снега, белого и чистого, лежит на земле, шапкой украшает низкие ели. В Нью-Йорке снег иногда выпадает — не то чтобы часто, в основном это омерзительный мокрый то ли снег, то ли дождь, бьющий прямо в лицо из-за сумасшедшего океанского ветра — и он быстро тает, делаясь бурой слякотью. В Канаде, уже в середине ноября, в горах снег похож на пушистые летние облака. Клеменс смотрит за окно и, привалившись к Маттиасу, кладет голову ему на плечо. Маттиас никак не реагирует, да и что такого, он же уже сказал, что Клеменс его младший брат, можно не переживать, что подумают его друзья. Они приезжают к большому трехэтажному дому спустя час. Клеменс успевает подремать. Выйдя из машины, он ежится, потому что, оказывается, в Канаде холоднее, чем в Нью-Йорке, и Маттиас был прав. Но это не страшно, Клеменс ведь не собирается кататься на лыжах, а в доме ему теплая одежда не нужна. Во дворе, окруженном хвойным лесом, уже стоит около десятка машин. От снега двор расчищен, но в воздухе кружат снежинки, и, наверное, вскоре придется работать лопатами снова. Они оказываются в доме, в огромной прихожей, и Маттиас здоровается со всеми знакомыми и друзьями, которые к нему подходят. Клеменса он уже не представляет, поэтому тот просто топчется рядом, оглядываясь. Дом Стефансонов — это как охотничий домик, увеличенный раз в десять. Кое-где висят головы лосей и буйволов, на полу у камина — шкура медведя. Наверное, все куплено, но все равно выглядит эффектно. В доме пахнет деревом, свежестью и углями. Людей много, и Клеменс никого не знает. Потом Маттиас наконец ведет его расположиться в гостевой. Рут остается внизу, со своими подружками, так что Клеменс может сказать игриво: — Ну что, будем жить вместе? — воркует он. — Мальчики — налево, девочки — направо? Маттиас хмыкает и будто бы с удовольствием произносит: — Почему же? — лицо его бесстрастно, но видно, как он рад Клеменсу поднасолить. — Я же с девушкой приехал. С ней спать и буду. Клеменс усмехается. Ясно было, что Маттиас прекрасно понимает, какую игру он затеял, и теперь принимает свою позицию в битве. Они останавливаются у двери в конце длинного коридора на втором этаже. — Оставишь меня одного? — театрально дует губы Клеменс. — Ну ты же большой мальчик, — говорит Маттиас, смотря на него сверху вниз. Уголки его губы чуть приподняты в издевательской полуулыбке. Он, похоже, неимоверно доволен собой. Самовлюбленный мудак. Но Клеменс знает, как это выражение с его лица стереть. — Ты прав, — соглашается он. — В любом случае, мне не составит труда найти себе компанию. С удовольствием улыбается, наблюдая, как лицо Маттиаса становится ледяным, открывает дверь, подмигивает и закрывает ее перед его носом. Война, значит, война.
