22
2 октября 2020 г., 23:33
××× 22
В следующий раз Клеменс просыпается от стука. Он тихий, но назойливый, и надоедает очень быстро. Поначалу просыпаться не хочется, но в голове будто что-то щелкает, и Клеменс, разлепив один глаз, приподнимается на локте. Он собирается было поправить одеяло, но понимает, что оно кем-то забрано. Маттиас спит рядом, на соседней подушке, во сне повернув к Клеменсу голову. Волосы растрепались, лицо расслаблено, спокойно. Клеменс заторможенно рассматривает его, его руку, так и лежащую на животе. Почему-то это кажется ему таким странным. Они что, спали вместе? Прямо всю ночь? Клеменс не успевает обдумать, почему Маттиас не ушел, а остался ночевать с ним. — Матти? — раздается чужой голос за дверью. Затем снова стук. — Матти, ты там? Это Рут. Вот черт, Клеменс совсем о ней забыл. Он падает обратно на спину и, повернувшись к Маттиасу лицом, тянет правую руку и касается его виска. Красивого, острого уха. — Матти, — шепчет Клеменс. — Эй, спящий красавец. Маттиас морщится и щурит правый глаз. — Что? — хрипит он. Клеменс улыбается ему. — Там твоя дама сердца сейчас дверь с петель снесет. Он хмурится, видимо, загружается пару секунд. Затем резко поднимается на локте, оборачивается на дверь. Стук повторяется. — Матти! — зовет Рут. — Блять, — выпаливает тот. Клеменс хмыкает, смотря, как Маттиас поднимается. Осматривает пол, видимо, ищет свое белье и одежду. Клеменс любуется его белыми, гладкими ягодицами и бездумно говорит: — Классная задница. Маттиас фыркает, одеваясь. Затем, застегнув ремень, все же подходит к двери и чуть ее приоткрывает — чтобы не было видно Клеменса, голым лежащего на постели, и валяющейся на полу одежды. — Матти, ну наконец-то! — возмущается Рут. Наверное, окидывает его взглядом. — Ты что, еще не встал? — А должен был? Спросонья он раздраженный и звучит недовольно. — Да, — обиженно отзывается Рут. — Мы же хотели покататься на лыжах. Ты что, забыл? Мы же договаривались, Матти! Маттиас морщит нос. Он поправляет волосы, спавшие на лоб. — Я забыл, — признается он. — Будильник не сработал. — Рут дует губы. Клеменс очень хорошо представляет это. По ее голосу ясно, что она расстроена. — Ладно, давай так. Подожди внизу. Встретимся через час на первом этаже. И пойдем. Рут, видимо, кивает. — Хорошо! — улыбается она. Хочет, наверное, поцеловать, но Маттиас отворачивается. — Зубы еще не чистил, — поясняет сухо. Рут отступает. — А Клеменс как? Ему лучше? — спрашивает она. Клеменс приоткрывает один глаз, слыша свое имя. — Да, — с каменным лицом говорит Маттиас. — Все с ним хорошо. Увидимся. Он закрывает дверь прямо перед ее лицом. Затем раздраженно выдыхает, как бык, и поднимает с пола свою рубашку. Приглаживает волосы. — Будешь уходить — захлопни дверь, — бормочет Клеменс в подушку. Он собирается проспать еще минимум часа три-четыре. По телу медленно расплывается приятная утренняя расслабленность. Маттиас уходит, хлопнув дверью. Клеменс открывает глаза и смотрит пару секунд ему вслед. Зачем-то тянет руку из-под подушки и трогает соседнюю сторону кровати, на которой еще сохранились тепло и складки на простынях. Так странно, что они спали вместе. Ну, они и до этого спали вместе — один раз — но тогда это продлилось буквально пару часов и вышло случайно, и Маттиас все равно ушел. Может, ночью ему просто стало лень подниматься. Клеменс сам едва ноги чувствовал. Он с усмешкой размышляет о том, что правда, черт возьми, кончил без рук, раньше он такое только в домашней порнушке видел. Странно, сколько всего Маттиас в нем будит. Что-то, о чем Клеменс и не задумывался никогда. Он проваливается в дрему — кажется, проходит не больше получаса, прежде чем дверь вновь открывается и закрывается. Клеменс не реагирует — наверное, Маттиас пришел забрать что-нибудь — обронил вчера телефон, например. Может, он сейчас развернется и уйдет. У них же с Рут вроде как свидание. — Ты еще спишь? — вдруг раздается его голос где-то над головой. — Подъем. Тебе на сборы двадцать минут. Клеменс хмурит брови. Он щурит глаз, смотря на него. — Чего? — фыркает возмущенно. — Матти, свали к своей подружке. Я спать хочу. Маттиас хмыкает и идет, чтобы приподнять створку окна и открыть шторы. В комнату тут же хлещет выбеленный, дневной свет и ледяной воздух. Клеменс утыкается в подушку. — Я сказал, подъем, — приказным тоном говорит Маттиас. — Какая муха тебя укусила? — сильнее хмурится Клеменс. — Чего тебе надо? Маттиас садится в кресло напротив кровати, в углу, и откидывается на спинку явно в ожидании. — Кататься. На лыжах. Клеменс выгибает бровь. — Головой стукнулся? Я кататься не умею, — он из вредности натягивает на себя одеяло, до этого сбитое в ноги, и демонстративно ложится обратно. — Я буду спать, Маттиас. Точка. Маттиас молчит пару секунд, прежде чем подняться. Клеменс, лежа на животе, уверен, что он собирается уходить. Но тот резко, без предупреждения срывает одеяло, хватает его за лодыжки и дергает на себя. Клеменс вскрикивает, когда его ноги оказываются на полу. — Я сказал, пошевеливайся, — спокойно говорит Маттиас ему на ухо. — Или что? — дерзит Клеменс. И охает, когда Маттиас звонко шлепает его по заднице. — Не советую тебе узнавать, что. Клеменс фыркает. Но все-таки поднимается и садится на кровать. Думает было прикрыться одеялом, потому что он полностью нагой, но вдруг понимает, что это же Матти, и показательно дефилирует в душ. Маттиас хмыкает, доставая свой айфон, чтобы убить время. В ванной Клеменс останавливается у раковины, чтобы почистить зубы. Берет, не глядя, зубную щетку и пасту, пару минут тратит, тщательно чистя зубы и язык. Полощет рот, выпрямляется, чтобы посмотреть на себя в отражении, и замирает. — Что за ебаный пиздец? — вырывается само собой. Он приближается к зеркалу и проводит рукой по шее. Вся белая кожа — в засосах, синяках и укусах. Они красноватыми пятнами спускаются на плечи, ключицу и под соски. Даже видно глубокие следы от зубов, которые уже желтеют, и образовавшиеся кое-где синяки. Клеменс касается шеи и болезненно цыкает. — Какого хуя, Маттиас?! Маттиас лениво заходит к нему в ванную. Смотрит на его шею через отражение в зеркале. Молчит, скрестив руки на груди, будто ничего такого не лицезреет. — Что не так? — спрашивает наконец. Клеменс пялится на него. — Смеешься? Ты, блять, меня сожрать пытался или что? — возмущается он. — Больно же! Я теперь как ебучий гепард! Маттиас флегматично пожимает плечами. — Ничего страшного, наденешь водолазку, — он отталкивается от косяка, к которому привалился, и собирается уйти. Подумав, говорит: — По-моему так неплохо смотрится. И закрывает дверь с той стороны. Клеменс закатывает глаза. Он никогда никому не разрешал оставлять засосов. Не то чтобы у него табу, как в дешевой мелодраме о проститутках, просто это дело привычки — он не мог оставлять засосы прежде из-за мамы, а теперь не может из-за папаши. Но Маттиаса это, видимо, совершенно не волнует. Клеменс мстительно думает о том, как бы искусать его в следующий раз, но быстро понимает, что тогда подставит его перед Рут. В общем-то, он мог бы. Оставить на его спине царапины или засосы на шее. У Маттиаса белая кожа, легко заметить. Рут бы ему, наверное, грандиозный скандал устроила, может, если бы подумала головой, вообще бросила бы. Но Клеменс не знает, как Маттиас к этому отнесется. Может, Рут ему нужна для чего-то. Или у него к ней какие-то извращенные нежные чувства — иначе стал бы он трахаться с кем попало за ее спиной? В конечном счете Клеменс решает спустить это на тормозах. Моется, тщательно стараясь смыть размазанную по лицу косметику, затем, покинув кабинку, смотрится в зеркало снова. Засосы и укусы на белой тонкой коже смотрятся очень эффектно, бесспорно, но болят как пиздец. Надо бы помазать их чем-нибудь, чтобы скорее прошли. У Клеменса очень чувствительная, тонкая кожа, как и у мамы была, поэтому синяки на ней оставить можно без труда, и потом они ноют, как неприятная мигрень. Но Клеменс на Маттиаса даже не злится, что глупо. Клеменс выходит из ванной в одном полотенце и встает перед шкафом. — У меня даже одежды нет, чтобы на твоих сраных лыжах кататься, — бормочет он. Маттиас отзывается с неприкрытым сарказмом: — Ага, ты ведь на курорт ехал. — Ну, я ведь никогда не был в горах… — оправдывается Клеменс. Маттиас игнорирует. — Наденешь мой спортивный костюм. — Твой? Прикалываешься? Я в нем буду, как клоун, он же мне велик! Маттиас отвечает кому-то на сообщение, не смотря на Клеменса. — Не будешь, — обрубает он. Клеменс закатывает глаза. — Отлично, умник. Валяй. Спустя еще пять минут Маттиас приносит ему черно-синий спортивный костюм. Он в целом довольно теплый, и кофта с высоким воротом, что плюс, но штаны все равно натянуты в бедрах и слишком длинные в штанинах, потому что у Клеменса округлые, мягкие бедра, а у Маттиаса они по-мужски худые и прямые. Но, в целом, костюм неплохой и теплый, а это самое важное. Клеменс заправляет волочащиеся по полу штанины в берцы и накидывает сверху свою косуху. Снимает со вздохом сережки, потому что боится, что сорвет их на горе. Потом смотрит в зеркало, на свое еще сонное лицо без грамма косметики. Он кажется таким маленьким без нее. Таким молодым, хотя это смешно, ему ведь и так всего семнадцать. — Готов? Клеменс смотрит на Маттиаса через отражение в зеркале. — Ага. Всегда готов. — Хмурится и дует губы. — Какого черта я вообще должен туда тащиться? Маттиас бросает взгляд на его шею, выглядывающую в разрезе кофты. — Ты же не умеешь себя вести, — говорит он как само собой разумеющееся. — Придется с тобой нянчиться. Клеменс показывает ему язык, но не спорит. Когда он еще покатается с Маттиасом Харальдссоном на лыжах. Они идут вниз. Маттиас, переодевшийся в спортивный костюм и свою теплую куртку, с кем-то переписывается, так что они не говорят. На первом этаже тут да там слоняются люди, пьют кофе, общаются и смеются. На крыльце их уже ждет Рут. Она полностью при параде — в чертовски дорогом горнолыжном костюме аквамаринового цвета, даже маска есть, поднята на лоб, чтобы не мешала. Увидев Клеменса, Рут заметно теряется. — Привет, — улыбается Клеменс. Рут поджимает губы и выдавливает улыбку. — Привет, — отзывается она. Поворачивается к Маттиасу. — А я думала, мы будем там вдвоем? Он не отрывается от телефона. — Нет, втроем, — говорит коротко, будто это не подлежит обсуждению. Что, впрочем, так и есть. Клеменс с усмешкой думает, какой же Маттиас самоуверенный эгоист. Рут сжимает губы, явно желая протестовать, но не спорит. Только мило улыбается и говорит, что они наверняка здорово проведут время вместе. Спрашивает, как Клеменс после вчерашнего — это чертовски смешно, Клеменс едва сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, видя короткий взгляд Маттиаса в свою сторону, — потому что Маттиас сказал ей, что Клеменсу после выпивки стало плохо, и он нянчился с младшим братиком всю ночь. Это уморительно — то, как комично все это звучит. Нянчился всю ночь — точно, иначе и не сказать. Так нянчился, что шея, плечи и задница до сих пор болят. Видимо, чаша терпения Рут пока не переполнилась, и она хочет быть идеальной, понимающей девушкой любимого парня. Это довольно трогательно, любая бы уже предъявила претензии, но Рут молчит и не перечит. Они идут по хрустящему снегу, и Маттиас все же отрывается от своего телефона. До горы недалеко — по тропинке вверх, через хвойный лес. Пахнет здесь невероятно, и Клеменс не перестает осматриваться, потому что никогда не был в лесу. Маттиас расщедривается на беседу и рассказывает ему, как они с папкой поехали на горнолыжный курорт в Норвегию и там заблудились в лесу. Клеменс смеется, слушая, как они искали путь обратно и чуть не набрели на медведя. Рут идет рядом, с преувеличенным энтузиазмом вклиниваясь в разговор, но все равно втроем у них как-то беседа не вяжется. Они приходят к спуску довольно быстро. Вниз тянутся канаты фуникулера — чтобы не подниматься самим, а проехать с комфортом. Судя по потрепанному состоянию кабинок, фуникулер явно принадлежит не Стефансонам — муниципальный. Рядом с маленькой посадочной площадкой есть небольшая ухоженная хижина, в которой, видимо, пульт управления и различные лыжные принадлежности. — Я сейчас, — говорит Маттиас и уходит, оставляя Клеменса с Рут наедине. Клеменс завороженно, с опаской смотрит вниз, на склон. Тут уже катаются люди, но Клеменсу страшно даже представить, что он сам поедет туда, вниз. — Выглядит стремно, — комментирует он скорее даже самому себе, чем Рут. Та отзывается скомкано: — Да уж. Видимо, ей неловко говорить с ним, она злится, но понимает, что Клеменс же не виноват, не он тут командир. Заметно, как осознание его непричастности и обида борются в ней друг с другом. Рут выглядит милой, но Клеменс не думает, что они подружатся. Может, она этого не осознает — опять же, как папаша не осознает довольно подозрительно быстро развившуюся крепкую «дружбу» его сыночков — но подсознательно видит в Клеменсе соперника. Она, наверное, никогда не подумает, что Маттиас и правда его трахает, а если подумает, то будет чувствовать себя ужасно виноватой, ведь это страшное табу, уголовно наказуемое и все такое, но подсознательно она начинает подозревать, и это ее отталкивает. Клеменс тоже желанием дружить не пышет. То странное, иррациональное чувство, что он ощущал прежде, когда Маттиас отказывался от встреч с ним ради свиданий с Рут, никуда не делось. Оно стойкое, как черное пятно на белоснежной рубашке, и совершенно неприятное. И значит лишь то, что подружками им с Рут не стать. Так что Клеменс деликатно отходит, делая вид, что рассматривает гору. Вдруг он видит Эйнара. Тот идет со стороны фуникулера и тащит в руках большой красный тюбинг. — О, привет! — восклицает Эйнар, явно удивленный увидеть Клеменса здесь. — Привет, — улыбается Клеменс. — Катаешься? Эйнар смеется. — Ага, после похмелья самое то. — Он оглядывается на Рут, стоящую поодаль. — А ты тут что делаешь? — Видимо, собираюсь кататься на лыжах, — страдальчески вздыхает Клеменс. Эйнар приподнимает брови. — Правда? Умеешь? Клеменс смазано шутит: — Никогда не пробовал, так что вряд ли. — Он смотрит на тюбинг. — А это что? Разумеется, он знает, что это, но просто продолжает разговор. Тянет время, пока Маттиас не вернется. Эйнар усмехается и пожимает плечами. — Санки такие. — Он смотрит на Клеменса, что-то обдумывает, затем предлагает: — Хочешь покататься? Очевидны его сомнения, потому что вчерашнее Эйнар явно не позабыл. Клеменс ему наверняка нравится — может, даже не в сексуальном плане, по крайней мере, небольшая часть его симпатии вызвана желанием, потому что поболтали они и правда уютно, да и Клеменсу он очень приятен. Но угрозы Маттиаса звучали очень пугающе: разумеется, яйца он Эйнару не вырвет — ну, Клеменс надеется на это — однако нос разбить и рассориться в пух и прах вполне может. Просто потому что они ослушались его и пошли против его слова, ведь Маттиас, опять же, самовлюбленный сукин сын. Но эта игра очень забавная, и Клеменсу ужасно нравится, когда Маттиас злится. Поэтому он улыбается и отзывается: — Спрашиваешь! В этот момент Маттиас незаметно подходит прямо к ним. — Не помешал? — спокойно спрашивает он. Эйнар и Клеменс качают головами. — Конечно нет, Матти, — дружелюбно говорит Эйнар. — Стеф, мы вроде обсудили все? — обманчиво равнодушно продолжает Маттиас. Эйнар кивает. — Да-да, мы просто болтали. — Он берет тюбинг. Улыбается Клеменсу. — Увидимся? Клеменс соглашается, намеренно чуть прикусив губу. Эйнар идет к склону. Спуск для тюбинга уходит в другую сторону и лыжникам не мешает. Эйнар катается с какими-то ребятами, имена которых Клеменс не помнит. — Я взял лыжи, — говорит Маттиас. — Идем. Клеменс смотрит на лыжи. Рут уже надела свои и теперь стоит и ждет, пока все соберутся. Вмиг все в Клеменсе будто холодеет. Вся кровь в жилах стынет, и органы сжимаются и ухают вниз. Он до последнего надеялся, что Маттиас просто шутит и не заставит его спускаться вниз на лыжах. — Ты издеваешься? — шипит Клеменс, подойдя к нему. Маттиас пожимает плечами. — Я не поеду! — Поедешь, — невозмутимо отзывается он. Как будто одно его слово все на свете решает. Избалованный эгоист, эгоист, эгоист! — Нет! — Клеменс делает максимально испуганное лицо. — Я не умею, Матти. Я не буду! — Это нестрашно. — Он надевает кожаные перчатки, чтобы удобнее было держать палки, с таким видом, будто это ужасно важное занятие. — Я поеду рядом. — Ага, и как это мне поможет, когда я переломаю себе все кости?! Маттиас отвлекается, наконец, от своих перчаток и смотрит ему в лицо. — Ты ничего себе не переломаешь, если не будешь расставлять ноги и выпрямлять колени. Но Клеменс уступать не собирается. Он не умеет кататься и к тому же боится пробовать. Ладно бы он пробовал на небольшой горке, но тут — целая гора! Ему страшно, и он не к месту вспоминает ту мерзкую сцену из старого финского ужастика «Холодная добыча», когда чувак съезжал на сноуборде и хрустнул обеими ногами. — Я не поеду. Точка, — говорит Клеменс и решает повредничать: — Я поеду на тюбинге. С Эйнаром. Маттиас хмурит брови. Он не успевает ничего сказать и пригрозить, как Клеменс идет в сторону Эйнара и его друзей. Те только собираются поехать, сам Эйнар сидит в тюбинге, готовый оттолкнуться, но Клеменс успевает позвать: — А можно мне с тобой? Он делает свое лучшее милое личико. Эйнар немного растерян и явно чувствует взгляд Маттиаса, идущего вслед за Клеменсом. — Я… — Я сам с тобой съезжу, — сообщает Маттиас, подойдя ближе. Клеменс выгибает бровь. — Ты? На тюбинге? — глупо усмехается он, потому что представить Маттиаса на тюбинге ему сложно. Это же по-детски и совсем не солидно. Не для сынуль нью-йоркских политиков, не то что крутые горные лыжи или сноуборд. Клеменс думает, он шутит. Но Маттиас непоколебим и выглядит совершенно уверенно, как и всегда, и лишь пожимает плечами. Тут же сзади к ним подъезжает Рут. — Матти? Мы же хотели спуститься вместе! — уже на грани истерики кричит она, явно обиженным голосом. — Ты же обещал! — Я прокачусь с Клемом, — невозмутимо сообщает Маттиас. — Встретимся внизу, ничего страшного. Подождешь нас, и пойдем к фуникулеру. Рут захлебывается возмущением и негодованием, топает ногой и демонстративно уходит, видимо, рассчитывая, что Маттиас побежит за ней. Клеменс хмыкает, размышляя о том, правда ли она надеется, что принц вроде Маттиаса бросится следом и начнет утешать. Ему на всех и все плевать, странно, что за год она этого не поняла, Клеменсу и десяти минут хватило, чтобы додуматься. Маттиас предсказуемо ее выходки даже не замечает, только стоит и ждет, пока Эйнар освободит им тюбинг. Садится первым, затем — Клеменс, прижимаясь к его груди спиной, и откидывается назад, хватаясь за крепления. Смотря, как ноги свисают над спуском, Клеменс чувствует щекотное волнение и налет страха, и про Рут мигом забывает. — Держи меня крепко, Матти, — просит он. Маттиас перехватывает его поперек живота правой рукой. — Боишься? — спрашивает немного дразняще. Клеменс нервно пожимает плечами. — Ну с тобой ведь я в безопасности? — юлит он. Маттиас хмыкает и отталкивается. Они, кажется, летят с бешеной скоростью бесконечно долго, и Клеменс смеется и кричит, и сердце в его груди ухает, как чокнутое. Маттиас предсказуемо спокоен и крепко удерживает его, прижимая к себе. Внизу они переворачиваются, и Клеменс приземляется рядом с Маттиасом. Легкие горят, и они лежат на колючем снегу. Вокруг никого нет — все ждут тюбинг обратно. Клеменс, улыбаясь, как сумасшедший, поворачивает голову и смотрит на Маттиаса, спокойно глядящего в небо. — Доволен? — интересуется тот и почему-то тяжело дышит. Клеменс улыбается и в порыве чувств, вскочив, наваливается на него сверху. Садится на его бедра и наклоняется, чтобы поцеловать его. — Ага, — говорит счастливым голосом. Маттиас чуть приподнимает уголок губ. — Как будто летели! — Надо же, меня даже не контузило от твоего крика, — комментирует наигранно равнодушным голосом. Клеменс корчит ему рожицу. — А ты как всегда зануда, Матти, — беззлобно отзывается он. Маттиас хмыкает. Он переворачивает их, и Клеменс снова лежит на снегу. На фоне белого его алые волосы кажутся невероятно яркими, как капли крови или вишневого сока. Маттиас медленно наклоняется и целует его, и Клеменс согласно обнимает его ногами и руками. В этот момент ему невыразимо спокойно. Вокруг ни души, воздух чистый и свежий, и где-то разве что дятел долбит ствол дерева. Маттиас нависает над ним, смотря каким-то странным, умиротворенным взглядом. Клеменс улыбается без издевки или яда, или флирта. Поцелуй — мягкий и тягучий, и очень теплый. Это странное ощущение. На крохотный миг Клеменсу вдруг кажется, что это все не зря. Что между ними что-то есть. В голове рождается идиотская мысль, как бы оно было, если бы это они с Маттиасом приехали сюда слащавой влюбленной парочкой и целовались в снегу, как в тупой мелодраме, при любом удобном случае. Если бы это чего-то стоило, что-то значило. В эту же секунду, стоит мысли сформироваться, Клеменс одергивает сам себя. Очень, очень глупо. Видимо, свежий горный воздух дал в голову. — Вставай, а то почки отморозишь, — замечает Маттиас. Сам встает и подает руку, чтобы Клеменс тоже поднялся. Тот, оказавшись на ногах, обнимает Маттиаса за шею и, встав на цыпочки, снова целует. У него холодные губы, но горячий язык. Невероятный контраст. Клеменс по-идиотски улыбается, отстранившись, но не убрав руки с его шеи. И Маттиас вдруг тоже улыбается. Едва заметно, но тепло. Они стоят так пару минут, Клеменс кладет голову на местечко, где за пухом куртки прячется его ключица, и прижимается ближе. Лесной воздух делает сонным. Маттиас держит его, обнимая за талию, около пяти минут. Оба молчат. Затем он решает прервать момент: — Пойдем. Замерзнем. Клеменс соглашается. Они идут сначала молча, а затем завязывается ни к чему не обязывающая беседа, и это тоже довольно уютно. До фуникулера пешком минут пять, так что они даже ничего не успевают толком обсудить наедине, когда появляется Рут. Она стоит с лыжами на тропинке, явно обиженная. Не целует Маттиаса, когда он подходит, только отдает свои лыжи, чтобы он нес, и, когда они идут дальше до фуникулера, плетется сзади, как обиженный ребенок, потому что Маттиас говорит с Клеменсом и уделяет ему все свое внимание. Клеменс никак не подает виду, что замечает это, и гадает, специально Маттиас или нет. Рут старается перехватить беседу, пару раз вклинивается в разговор, но быстро затухает. Клеменс старается ей подыграть, даже берет телефон и делает вид, что читает пропущенное СМС, чтобы она смогла с Маттиасом поговорить — он не знает, зачем это делает, Рут ему не то чтобы импонирует, просто ему ее жаль — но помогает плохо. Маттиас явно настроен играть снежного принца. Пока они ждут фуникулер, Клеменс переминается с ноги на ногу и сжимает руки в карманах косухи в кулаки. Только сейчас он понимает, как замерз. — Замерз? — хмуро спрашивает Маттиас. Клеменс машет рукой. — Забей. Маттиас хмыкает. — Я просил тебя нормально одеться, — напоминает он, как сварливый дедушка. Клеменс усмехается. — Я же сказал, у меня нет перчаток, — и добавляет едко: — Прости, Матти, не успел пошопиться перед поездкой. Тот закатывает глаза и берет обе его руки в свои. Сжимает их в своих ладонях и дышит горячим воздухом. Клеменс просто смотрит, не зная, как на это вообще реагировать. У Маттиаса тоже поехала крыша от дозы свежего горного воздуха? Затем Маттиас снимает свои перчатки и надевает их на его ладони с максимально серьезным, непроницаемым лицом. Клеменс пытается одернуть руки, говоря, что это лишнее, и вообще ему не холодно, и если он заберет перчатки, как тогда Маттиас будет руки греть? Но Маттиас не реагирует и просто отвечает напускным грубым тоном: «Оставь», и Клеменсу приходится послушаться. Потом приезжает фуникулер, и оказывается, что в кабинке можно сидеть только по два человека. Рут, стоящая поодаль, обиженная до глубины души, трагичным голосом говорит, что подождет следующую кабинку, и Клеменс, все еще дезориентированный таким странным поведением со стороны Маттиаса, почему-то решает поиграть в сводника и уверяет, что хочет проехаться один и послушать музыку. Это ложь, потому что он даже не взял наушники. Он едет в одиночестве, смотря вниз, и думает о том, каким странным было то чувство, которое он ощутил, обнимаясь с Маттиасом в лесу.
