24
12 октября 2020 г., 01:21
××× 24
Последний день в Канаде Клеменс собирается провести преимущественно в одиночестве. Просыпается сравнительно рано — в восемь утра — и прячется в комнате отдыха с геймпадом в руках даже без завтрака. Он не думает о всякой ерунде, потому что сделать вид, что ничего не происходит — его излюбленная, а главное, действенная тактика. Он не знает, где Маттиас, и говорит себе, что и неинтересно. Наверное, тот помирился с Рут и повеселился с ней, как и полагается влюбленной парочке, — и от этих мыслей его на миг одолевает чувство, похожее на тошноту, но не физическое. Клеменс отмахивается и прибавляет звук на плазме, чтобы лучше слышать диалоги персонажей. Ближе к десяти утра показывается Эйнар. — О, ты тут, — говорит он, заходя и прикрывая за собой дверь. Клеменс не особо настроен на беседу — отчего-то ему тоскливо, а настроение до смешного ужасное, но Клеменс понятия не имеет, в чем дело. Может, ему стоит пойти к врачу или вроде того. Андреан не раз говорил, что все это как-то подозрительно напоминает депрессию. Однако Клеменс не хочет связываться с этим дерьмом. Не хочет копаться на своем чердаке, отыскивать в темных уголках тщательно спрятанные, замаскированные проблемы. Может, это и лучше будет — избавиться от них, но патологии слишком застаревшие, хронические. А об этих идиотских чувствах, касающихся Маттиаса, и вовсе думать тошно. Клеменс надеется, что Эйнар уйдет — ему и впрямь не хочется ни с кем разговаривать — но тот вдруг очень даже продуктивно отвлекает его, предлагая устроить экскурсию по дому. Поначалу Клеменс хочет отказаться, но потом думает, что и правда мало что успел разглядеть, даже несмотря на третий день пребывания. Так что Эйнар показывает ему особняк — комнаты для гостей, спальни родителей, бассейн внизу и даже свою комнату. Его комната довольно уютная, теплая, в мягких, пастельных тонах. Эйнар рассказывает о том, как увлекался игрой на ударных — соседняя комната, бывшая когда-то гостевой, оборудована под небольшую звуконепроницаемую студию — и Клеменс даже показывает ему пару аккордов на стоящей в углу гитаре, все равно расстроенной. Эйнар шутит, что им стоит создать какой-нибудь бойсбенд, и Клеменс смеется, изображая Фредди Меркьюри с подставкой без микрофона. Потом Клеменс видит фотоальбомы. Их много, что поражает, у Клеменса никогда не было столько фотографий. Эйнар даже разрешает посмотреть — там в основном незнакомые Клеменсу люди (он признает разве что чету Стефансонов и Эйнара, ужасно забавного и пухлого в детстве), но ближе к середине он вдруг видит первую фотографию Маттиаса. Точнее, Клеменс не сразу понимает, что это Маттиас. На фотокарточке просто мальчик — у него чуть отросшие волосы, на плечах — разношенная старая серая кофта, и он кривляется на камеру. Клеменс узнает его лишь благодаря огромным меланхоличным глазам, пухлым ярким губам и бледной родинке на правой щеке. Это поразительно — видеть его ребенком: Клеменсу почему-то казалось, что он никогда не был, ну, просто мальчиком. Вот таким вот, с щечками и в футболке с «Черепашками-Ниндзя». Клеменс долго рассматривает его детские фото. Те, на которых Маттиас кормит голубей, на которых они с Эйнаром сражаются на игрушечных световых мечах, на которых он стоит, видимо, в костюме Икобода Крэйна из «Сонной лощины», а рядом Эйнар — в ярком, кричащем костюме Человека-Паука. Дальше идут фотографии, наверное, из старшей школы. Маттиас на них уже совсем не похож на смешного, милого мальчика в огромной серой спортивной кофте. У него заострились скулы и подбородок, стал отчетливее проглядывать кадык, волосы сделались короче. На одном из снимков — видимо, сделанных на веб-камеру компьютера — он сидит в кислотно-желтой футболке, строит недовольную рожицу, а на заднем плане Эйнар с дуршлагом на голове держит в руках бейсбольную биту. Это просто уморительно, и Клеменс с интересом слушает историю фотографии — что-то связанное с проектом в еженедельную школьную газету. Потом идут, видимо, фото уже из университета. Маттиас на них почти такой же, как и сейчас, только на снимках он улыбается. Он совсем другой — у него живое лицо и яркие глаза. Клеменс не может представить такого Маттиаса рядом с собой. На фото он, видимо, участвует в каких-то университетских мероприятиях, и Клеменс удивлен, узнав от Эйнара, что Маттиас всерьез увлекался театром и даже организовал на их потоке театральный кружок. Клеменсу очень хочется познакомиться с ним — с этим Маттиасом. На одном из фото тот стоит с какой-то девушкой, он в сером свитере с высоким горлом, улыбается и подмигивает в камеру, и на белый лоб падают каштановые пряди. В этот момент Клеменсу становится ужасно грустно, потому что, очевидно, эта сторона личности Маттиаса не для него. А для кого-то близкого и значимого — кем Клеменсу никогда не стать. В порыве странного чувства Клеменс просит Эйнара принести чего-нибудь попить — в гостевых есть небольшие мини-бары — и, пользуясь моментом, пока тот уходит, делает на телефон кучу снимков из фотоальбома. На миг у него замирает сердце, когда на одном из фото он видит Маттиаса с роскошными длинными волосами. Они густые, насыщенно-каштановые и очаровательно вьются. Клеменс потом долго гадает, зачем Маттиас их остриг. Но, скорее всего, все дело в работе. С длинными волосами он похож на рок-музыканта или хиппи из шестидесятых, а с короткими — на солидного молодого специалиста или бунтаря из утопического фэнтези. Ему идут любые ипостаси, и Клеменса это поражает. Его поражает, как он может быть в каждом образе таким гармоничным. И правильным. До самого вечера Клеменс в основном либо гуляет по дому с Эйнаром, либо сидит в комнате отдыха, занятый приставкой. Маттиаса он практически не видит. Может, оно и к лучшему.×××
В Нью-Йорке ужасно шумно и грязно, почему-то пыльно даже с учетом влажной погоды. Пахнет сырым асфальтом и тем самым непередаваемым ароматом большого города: выхлопными газами, мусором, фаст-фудом и тяжелым дымом с заводов и фабрик. После тихого курорта Канады Нью-Йорк кажется Клеменсу невыносимо громким, даже сквозь наушники постоянно пробивается вой сирен, автомобильных гудков, бесконечной толпы и навязчивых промоутеров в плюшевых костюмах бургера. Из аэропорта Клеменс едет на такси, потому что Маттиасу надо на работу. Тот ловит ему машину, сразу оплачивает проезд, на прощание говорит «Я напишу» — краток, как и всегда — и уходит в сторону Рут, хмуро стоящей с чемоданом (Клеменс не уверен, но, кажется, они так и не помирились). Уже в машине Клеменс пишет Эйнару, с которым тайно обменялся номерами, что они приземлились — даже если Маттиас сам ему уже написал, потому что Эйнар просил Клеменса дать знать. После Канады Клеменс чувствует себя отдохнувшим ровно минуты три, пока не оказывается в тягучей утренней пробке. На часах только восемь, на календаре — понедельник, так что обилие машин неудивительно. Повезло, что не надо в школу: с самого утра он ужасно устал, плохо спал всю ночь, но, к счастью, полет прошел в этот раз куда лучше, чем в первый. Стоит ему появиться в сети, пишет Отто. Он спрашивает, будет ли Клеменс в школе, и тот не отвечает. Может, это усталость, но Клеменсу ни с кем не хочется говорить. Потом он думает о том, как ему было обидно, когда Маттиас его игнорировал — постоянно все, что и делает, так это игнорирует — и, может, он плохо поступает. Так что Клеменс достает телефон спустя минут десять и со вздохом пишет, что все отлично, но в школу он не придет, потому что очень устал. Дома он просто ложится в постель, даже без душа, и старается уснуть. Никого нет, так что строить восторг от Канады ему не перед кем. Хотя, по правде, ему там понравилось — понравилась тишина, хруст снега, лес, горы, даже полет на тюбинге. Понравился Эйнар, Фредди, Стеф и маршмеллоу у камина. Понравилось то, как они там были с Маттиасом. На той горе. И как в снегу Клеменс его целовал, а потом Маттиас его обнял. И улыбнулся ему, и дал свои перчатки, как в одной из тех омерзительных дешевых мелодрам на CD-дисках, которые они с мамой всегда ненавидели. Это глупо, наверное — просто поцелуй. Обмен слюной, не больше и не меньше. Да и перчатки как перчатки — ужасно неудобные, но теплые. Но почему-то об этом Клеменс и думает, лежа в постели, лицом в подушку. Потом достает телефон и смотрит фото, которые успел сделать, листая альбомы Эйнара. Ему особенно нравится та, где Маттиас стоит в сером свитере и улыбается, подмигивая. Снимок немного смазанный — потому что Клеменс торопился — но все равно хороший. У Маттиаса красивая улыбка. Широкая, белозубая и очень открытая. Клеменс хотел бы увидеть ее в живую. Но это все чушь, конечно, просто голову занять нечем. Клеменс все же идет в душ и забирается под одеяло, на чистые, накрахмаленные простыни, заботливо постеленные Анкой. Он спит до вечера, а потом делает кое-какие уроки перед школой. Маттиас ему так и не пишет, хотя обещал, и это, в общем-то, неудивительно.
