25
16 октября 2020 г., 06:09
××× 25
В школе все как всегда. Клеменс все так же ходит на все уроки, и, не будь тут Отто, он бы умер со скуки. Зато в воздухе витает дух праздника: скоро День благодарения, уже на следующей неделе, поэтому по школьному радио постоянно говорят о ежегодной ярмарке, вырученные средства от которой пойдут в фонд помощи ближайших резерваций, а по коридорам и двору разгуливают первокурсники в костюме индейки и приглашают на бал-вечеринку. Отто зовет Клеменса, говорит, они могут отлично провести время, и из вежливости Клеменс обещает подумать, но, конечно, он никуда не пойдет. В школе он абсолютно чужой, даже несмотря на то, что проучился тут все четыре года, и лишний раз соваться в эти стены ему не хочется. Ближе к третьему уроку ему вдруг пишет Маттиас и спрашивает, как у него дела. Клеменс не ожидает такого, поэтому тупо пялится на сообщение с минуту, прежде чем ответить, что нормально, только сейчас Маттиас потеряет единственного братика, потому что он умрет со скуки в классе социологии. Они болтают потом почти весь урок, пока мистер Хизерли не кашляет в кулак, и Клеменсу приходится спрятать телефон и мило улыбнуться. В пятницу к вечеру пишет Андреан. Спрашивает, не хочет ли Клеменс в «Рейкьявик», проведать Аусти, которая о нем давно спрашивала. Клуб сегодня все равно закрыт до одиннадцати вечера, и у них есть еще целых три часа, чтобы просто поболтать. В общем-то, просто поболтать звучит отлично. Они с Аусти не виделись с сентября: с тех пор, как папаша поставил свои условия, Клеменс туда, понятное дело, не совался. Не то чтобы он такой послушный и правильный, просто проблем ему не хочется. Да и выяснять отношения с папкой он желанием не горит. За все это время — почти два с половиной месяца, что Клеменс у него живет, — их отношения так и не улучшились. Они прилежно здороваются друг с другом, а папаша для приличия спрашивает, как у Клеменса дела в школе, но это так, за ужином, пока грузится страничка в айпаде. Клеменсу большего и не надо: как он уже говорил Маттиасу, отца у него нет и не было, и никогда не будет. Он в этом человеке родственника — и тем более родителя — совершенно не видит. Отец — звание гордое, его надо заслужить. Для Маттиаса он отец, для Клеменса — политик и бизнесмен Кристиан Харальдссон. Что-то отстраненное и далекое. Клеменс не против сходить в «Рейкьявик» к Аусти. Ему совсем не нравится сидеть в одиночестве. Ему кажется, что-то происходит. Не вокруг, а в нем самом. Это странное ощущение, и Клеменс его не понимает, потому что прежде никогда не испытывал. Оно глубоко, но зреет, как зерно, и прорастает, кажется, прямо в органы. Его это пугает. Еще его пугает, что он хочет написать Маттиасу, куда пойдет. Это ведь совсем не его дело. Маттиас же ему не отписывается, куда ходит сам. Клеменс большой мальчик, ему не нужно ничье разрешение, тем более старшего братика, играющего в его сторожевого пса по распоряжению параноидального папаши. Но Клеменс все равно пишет, выходя из дома в мятой футболке, заправленной в «бойфренды», и неизменной косухе. >я с друзьями встречусь если что прикроешь? Это, конечно, необязательно. Клеменс даже пить не собирается. Просто поболтать, рассказать о Канаде. Аусти была в Канаде пару раз, у нее оттуда родственники по линии отца, но они, вроде, из Оттавы, а Клеменс был в Ванкувере. Да и просто встретиться с кем-то очень хочется. За прошедшую неделю Клеменс соскучился по привычному кругу общения, даже несмотря на то, что у Маттиаса друзья отличные, да и Отто милый. Когда они приходят, в «Рейкьявике» пусто, музыка не играет, светошоу выключено, только Аусти неизменно стоит за барной стойкой. Она загружает новую партию крепких напитков, аккуратно расставляет их на полки, и, увидев их троих, — Соль тоже выбралась — выходит из-за стойки. Они обнимаются по очереди, и Аусти широко улыбается. Она в белой шелковой рубашке, заправленной в черные джинсы с высокой талией, платиновые волосы убраны назад. — Ханни, сто лет тебя не видела! — восклицает она и крепко обхватывает его руками за шею — они почти одного роста, — чуть покачиваясь. — Так ты теперь сынок богатого папули? Клеменс изображает усмешку и корчит рожицу. — К сожалению, не в том смысле, в каком хотелось бы. Аусти смеется и предлагает им присесть. Алкоголя Клеменсу не хочется, так что выбирает газировку. Потом около часа они все болтают о последних событиях, обсуждают новости, всякую ерунду, музыку, новых парней или девушек (Аусти играет за оба лагеря) и в целом просто делают то, что и все друзья на свете. Клеменс чувствует себя лучше в кругу близких людей. На время, пока они обсуждают нового кота Аусти (она обожает мейн-кунов) — Люцифера — Клеменс чувствует себя просто прекрасно. Он улыбается и смеется, и беззаботно потягивает газировку. Он ни о чем плохом не думает. Пока телефон не вибрирует в кармане куртки. >С каким друзьями? Куда? Клеменс на секунду тормозит — что ему ответить? Соврать или сказать про «Рейкьявик»? Или лучше вообще не отвечать. Проигнорировать, как Маттиас его игнорировал. И продолжает игнорировать, постоянно. Что за детский сад. Клеменс морщится и отвечает: >на карусельках катаемся в сквере. мы взрослые люди пошли выпить пива Он сует телефон в карман, думая, что отвечать ничего не будет, но новое сообщение приходит буквально мгновенно: >Куда? Клеменс говорит себе, что ничего отвечать не будет — он не маленький! — но все-таки печатает: >в рейкьявике На этот раз точно отправляет телефон в карман и возвращается к беседе, из которой выпал. Пару минут телефон никаких признаков жизни не подает, а затем длинно вибрирует входящим звонком. Звонит Маттиас. Клеменс не собирается ему отвечать ровно тридцать секунд, но затем все же берет трубку, выходя на улицу. — Да, Матти? — изображает он свой привычный тон, но голос все равно кажется уставшим. — Какого черта, Клеменс? — без вступления спрашивает Маттиас. — Тебе что, память отшибло? Клеменс закатывает глаза. — Матти… — Я тебя заберу, — обрубает тот. — Выйди на улицу. На его приказной тон Клеменс начинает раздражаться. — Да мы просто пиво пьем! Не маленький, сам разберусь, где мне с друзьями встречаться! — Если отец… — Ничего не узнает твой папаша! — сквозь зубы рычит Клеменс. И выплевывает ядовито: — Я буду дома в десять, не переживай, он тебя в угол не поставит. — Он собирается бросить трубку — уже убирает телефон от уха, — но вдруг передумывает. Переведя дыхание, спокойно говорит: — Матти, клуб закрыт. Пораскинь своими внушительными мозгами, сейчас только восемь. Маттиас молчит пару секунд. — Я заеду через полчаса. Чтобы тебе на сабвее не ехать. Клеменс этого не хочет — он хочет просто побыть один — но никак не возражает. Хорошо, пусть приедет. Пусть отвезет. Может, расщедрится и отвезет к себе в квартиру, и они займутся чем-нибудь интересным, и у Клеменса не будет такого поганого настроения. Ему это не нравится. Не нравится, что его настроение странно скачет, когда ему звонит Маттиас. Когда пишет ему. Это идиотское чувство чего-то хорошего, словно его похвалили, словно ему звонят, чтобы сказать, что он сорвал джек-пот. Это похоже на проявление внимания, но на деле просто способ контролировать — причем контролирует папаша даже, а не сам Маттиас, а Клеменс никак не может себе это вдолбить в голову. Маттиасу на него плевать. А Клеменс зачем-то ждет его последующие полчаса, как идиот, и послушно садится в машину, попрощавшись с друзьями, когда Маттиас мигает фарами «Фольксвагена». — Кайфолом, — говорит он, отвернувшись к окну. Маттиас ничего не отвечает. Он коротко смотрит на него через зеркало заднего вида, только и всего. Клеменс на него не оборачивается, хотя и хочется. Они действительно едут на Манхэттен. Маттиас нарушает неудобную тишину: — Можем заказать пиццу, если хочешь. Как будто он правда чувствует себя виноватым, что оторвал от друзей, но это, конечно же, просто ерунда. Клеменс неслышно хмыкает сам себе под нос. С чего бы Маттиасу хоть когда-либо чувствовать себя виноватым. — Хочу тако, — вредничает Клеменс, ожидая, что Маттиас начнет перечить. Но тот снова прячет улыбку, сжимая губы. — Хорошо. Будет тако. На этом разговор кончается. Маттиас в привычной манере оставляет за собой последнее слово, на которое Клеменсу нечем возразить — да и не то чтобы ему хочется. Он откидывается на спинку головой и тянется к приборной панели, чтобы включить музыку. У Маттиаса, конечно же, все по последнему слову техники, удобный интерфейс с выходом в интернет. Последним треком значится «Sonne» у Rammstein, что Клеменс тут же ехидно комментирует: — Матти, твой папуля вообще знает, какие ты песни слушаешь? По попе ремнем не даст? Маттиас молчит пару секунд, прежде чем сказать: — Мы были на концерте в Лондоне в 2014. Было здорово. Клеменс не хочет этого — не хочет с ним разговаривать. Этот мудак просто взял и обломал ему весь вечер, приперся тут на своей тачке, как будто ему все на свете можно. Клеменса раздражает, что он не может на него злиться. Что бы этот эгоистичный козел ни сделал, Клеменс все равно ему в рот смотрит. Будь хвост — вилял бы им, как щенок, который увидел мячик. Это, наверное, просто недостаток других людей вокруг — весь его круг общения — это друзья, Джен с Анкой и Маттиас — и, будь у Клеменса возможность просто встречаться с разными парнями и выпускать пар, такого бы не было. Он себе это так объясняет, старательно игнорируя тот факт, что у него есть, например, Отто. Симпатичный, милый, умный и добрый парень, который явно не прочь направить их отношения в другое русло, вот только Клеменс его игнорирует, делая вид, что не замечает его взглядов. — Не могу представить тебя на концерте Rammstein, — все-таки отвечает ему Клеменс, повернув голову, смотря на его аккуратный профиль. Маттиас расслабленно ведет машину, внимательно следит за дорогой. Он дергает уголком губ. — Мы были в VIP-зоне, конечно, но все равно весело. Клеменс не может не усмехнуться и ехидничает: — Ну, разумеется, наверняка сидели на удобных кожаных диванчиках и пили коктейли, которые разносили сисястые официантки в бикини. Маттиас прячет смешок. — Так все и было. Клеменс открыто смеется, запрокинув голову. — Кто бы сомневался. Они доезжают до Манхэттена. Дома Маттиас выдает ему сменную одежду, на футболке белым по черному написано что-то на немецком. В квартире прохладно — опять работает кондиционер. Когда Клеменс выходит из душа, Маттиас уже заказал еду, и они ждут доставку — Клеменс курит на подоконнике, высунув руку с сигаретой на улицу, и крутит в руках пульт от телевизора, а Маттиас с сосредоточенным выражением лица кому-то отвечает на имейл по телефону. Клеменсу почему-то хорошо тут, в его квартире, с ним. Маттиас — на диване, сидит в зеленом разношенном свитере, закинув ноги на кофейный столик. Клеменс иногда незаметно на него пялится, выпуская дым в наполненную огоньками темноту Манхэттена. Ему завтра никуда не надо, и, если Маттиас не выгонит его с самого утра, — может, у них с Рут опять свидание — удастся поспать подольше. Не радует, что придется снова ютиться на диване: за два с половиной месяца Клеменс привык к удобной большой кровати, которой у него никогда не было, поэтому на узком диване ему спать не нравится. Он не замечает, что все это время пялится на Маттиаса, и когда тот поднимает взгляд, Клеменс даже не успевает отвести глаз. — Что? — спрашивает Маттиас. Клеменс качает головой, мгновенно отворачиваясь к окну. — Ничего. Задумался просто. Это все ерунда. Ничего такого не происходит. Он старается себя в этом убедить, туша сигарету о стенку алюминиевой банки из-под Ред Булла. Чтобы ни о чем больше не думать, он встает, идет к Маттиасу и садится к нему на колени, возложив руки на его плечи. Маттиас что-то допечатывает в телефоне. — Ты мне мешаешь, — сообщает он, не отвлекаясь. Клеменс ведет руками по его плечам и усмехается: — Уверен? Они ничего такого не делают — времени хватает на неспешный петтинг, пока не появляется доставка. Приходится отвлечься — Клеменс слезает с чужих колен, блестя глазами. Кожа горит — всюду — и щеки пылают красным, прямо под цвет волос. Им приходится продолжить, потому что есть со стояком — то еще удовольствие. Вымыв руки, они садятся на диван, и Клеменс вгрызается в тако. После секса он обычно ужасно голодный, даже если и сексом это назвать можно с натяжкой. Они какое-то время оба молчат — вполглаза наблюдают за попытками участников «Мастер-Шеф» угадать, из каких ингредиентов состоит блюдо, а потом Маттиас вдруг говорит: — Могу я задать вопрос? Его голос показательно чопорный, будто его и не интересует вовсе, что он там хочет узнать, но это первый раз, когда он вообще спрашивает что-то подобное. Обычно он либо говорит в лоб, либо уже все на свете знает. Клеменсу даже любопытно, что он там собирается выдать. Поэтому он кивает. — Ну, попробуй. Маттиас молчит еще пару секунд, смотря в жидкокристаллический экран телевизора, но потом все-таки спрашивает: — Почему именно это? — он переводит на Клеменса взгляд, чуть прищурившись, словно ему и в самом деле интересно. Клеменс не сразу понимает, о чем речь, так что пытается играть дурачка. — Потому что Рамзи выбрал такое испытание, Матти, не глупи. Но Маттиас качает головой. — Я не про шоу. Почему ты выбрал это? Спать за деньги? Клеменс на мгновение чувствует, как в глотке застревает кусок, но это лишь секундное замешательство. В голосе Маттиаса нет презрения, насмешки, яда или злости — это радует, значит, издеваться он не собирается. Ни с кем другим, наверное, этот вопрос не вызвал бы у Клеменса даже минутного ступора, но сейчас он чувствует себя так, словно у него из-под задницы резко исчез диван, а заодно и девять этажей, и он рухнул прямо в затхлый фундамент дома. Но он, конечно, ни единой мышцей лица этой заминки не показывает. — То есть? — делает он голос как можно более беззаботным. Маттиас смотрит на него — он даже не моргает, что жутко, и продолжает: — В смысле, почему не бариста? Не заправщик? Не курьер? Или, не знаю, любая другая работа, на которую берут несовершеннолетних. Почему именно трахаться за деньги? Клеменс переводит на него взгляд и вытирает большим пальцем соус с нижней губы. — Думаешь, я сейчас зарыдаю, начну говорить, какой я бедный и несчастный, как меня затащили туда силой или — не знаю — изнасиловали в какой-нибудь жопе Бронкса, а потом я от безнадеги побежал скакать по хуям? — спокойно, с полуулыбкой уточняет он. Маттиас внимательно смотрит ему в глаза, затем говорит: — Как раз этого я и не ожидаю услышать. Поэтому и спросил. Клеменс молчит, все так же легко и показательно умиротворенно улыбаясь. У него прямо в глотке, в груди, во всех внутренностях словно кислоту расплескали. Словно у него изжога, но это не физическое ощущение. Да что с ним такое? Когда ему вообще было не насрать на то, что подумают о нем другие? Сложно принять тот факт, что ему не плевать, что думает Маттиас. — Потому что мне нужны были деньги, Матти, и я люблю трахаться, — намеренно цинично выплевывает Клеменс, приняв как можно более расслабленную позу. — Если любишь что-то делать, не делай этого бесплатно, да? Это бравада, конечно. Он не врет, но и правды не говорит. Он всегда придерживался этого мнения — что плохого было в том, чем он занимался? Да, трахался с кем попало за деньги, но он ведь любил секс, а секс любил его. Ничего криминального Клеменс в этом никогда не видел. Но под взглядом Маттиаса он чувствует себя стеклянным — будто его видно насквозь. Будто Маттиас знает каждую мысль в его голове и сейчас вытянет наружу без всякого труда все то дерьмо, что Клеменс очень старательно маскирует за желчью и цинизмом. Маттиас не идиот. Он не просто так спросил — либо ему правда интересно, либо это задание от папки (Клеменсу становится противно от одной только подобной мысли, он тут же говорит себе, что до такого Маттиас никогда не опустится) — и явно ждет искренности. — Когда я встретил тебя там впервые, я сначала за тобой наблюдал. Довольно долго. Ты мне понравился. И когда я подошел, увидел твое лицо вблизи. Ты был явно изможден. Такой цвет кожи обычно у тех, кто болен или не спал круглые сутки. У тебя были синяки под глазами, ты замазывал их тональным кремом. Тот, кто продавал себя в подпольном клубе, рисковал здоровьем и жизнью — потому что ожидать помощи полиции не придется — в таком состоянии вряд ли делал бы это просто потому, что нравится. Поэтому я спросил: почему это. Почему ты не просто трахался, с кем хотел, почему не ходил туда трахаться за деньги тогда, когда отдохнешь, зачем зарабатывал в той дыре и себя изводил? Почему не пошел на законную работу? Клеменс молчит, смотря ему в глаза. Полуулыбка застывает на его губах, как грим на шуте. Его умозаключение прямое и логичное, и каждое слово — болезненно сухое, будто Клеменс сидит напротив видавшего жизнь детектива. У него стягивает во рту, и он хмыкает себе под нос. — На законную работу? — выгибает бровь. А затем говорит, даже не контролируя это — четко, с расстановкой и без единой эмоции. — Моя мама была больна раком головного мозга. Она заболела, когда мне было пятнадцать. Пошла к врачу только через год, поэтому шансов почти не было. На тот момент я ходил в «ту дыру» ради удовольствия и карманных денег. Там не спрашивали документов, а я был несовершеннолетним. Когда узнал… — его голос на миг прерывается. Он не вспоминал об этом с тех пор, как мама умерла. Не произносил вслух. Ни слова из того, что вываливает холодным голосом сейчас. — Сначала деньги были нужны на еду. Мама перестала работать, легла в госпиталь. Нужно было платить аренду. Счета. Ей капало что-то от соцпомощи, но на это даже в сраном сабвее было не прокатиться. Первое время была страховка, но через полгода и она кончилась. — Клеменс старается не отводить взгляда. Он смотрит Маттиасу прямо в глаза, серые, точно стеклянные, и продолжает после секундного перерыва. — Я хотел бросить школу. Пойти работать куда-нибудь на полную ставку. Нужно было оплачивать счета, аренду, мамины лекарства, расходы на пребывание в больнице и элементарно что-то жрать. Но мама… Она расплакалась. Там, в больнице. И умоляла меня не бросать школу. Сказала, что тогда я буду жалеть всю жизнь. Что не хочет мне такой судьбы, какая у нее была. Мол, мотаться по всяким гадюшникам, на какие денег хватает, работать во всяких забегаловках за гроши. Так что я должен был остаться в школе. Я пытался работать на полставки в кинотеатре — за кассой — и в паре магазинчиков, но это были смешные деньги, даже на еду хватало с большой натяжкой. Сколько я мог получить в сраном «Макдаке» за неделю? Двести баксов? Триста? Там, где я работал после школы, ставка была восемь баксов в час. В «Рейкьявике» час моего внимания стоил от ста до трехсот, смотря у кого какие вкусы. Простая математика, Матти, посчитай уж сам. На его внезапное душеизлияние Маттиас поначалу молчит. Клеменс ощущает, как в груди, в животе и глотке у него словно все инеем покрывается. Почему-то он думает, что сейчас Маттиас его прогонит. Или что-то в таком роде, потому что ему станет противно. Очень некстати Клеменс вспоминает ту ночь — он никак не может забыть, что бы ни делал и что бы себе ни говорил — как Маттиас, увидев подтеки спермы на его щеке, называет его дешевой блядью. С отвращением и пренебрежением на красивом белом лице. Но Клеменс не отводит взгляда. Отвести — значит проиграть. Показать свою слабость, а такого дивный новый мир не прощает. — Чего-то такого я ожидал, — наконец признается Маттиас. Клеменс смаргивает наваждение. Он не может оставить это вот так, поэтому горячо и с внезапной, очень глубоко запрятанной горечью в голосе шипит: — Я не стыжусь того, что делал, понял? Я тот, кто есть, и другим не стану. Твоя жалость и твоя желчь мне ни к чему, усек? Маттиас пожимает плечами. — Я ничего такого не имел в виду, — говорит он. — Ты не должен себя стыдиться. Это верно. В его словах нет и намека на издевку. Клеменсу даже не верится, что он в самом деле просто… спросил? Вмиг вся бравада спадает, и Клеменс только тогда понимает, как красноречиво были напряжены его плечи. Он отводит глаза и принимается доедать свой тако. В неприятной тишине проходит минут десять, прежде чем Маттиас делает ставку, какие игроки не смогут справиться с предложенным заданием. — Брось. Я не ханжа, но взгляни на него. Чтобы приготовить такой десерт, нужна утонченность. Он выглядит, как дровосек из Канады или монтановский реднек. Клеменс чувствует, как напряжение отпускает его, и театрально возмущается: — Что ты имеешь против монтановских реднеков?! Они еще какое-то время обсуждают шоу, после чего трахаются на все том же диване. Клеменс сидит сверху, насаживаясь сам, а затем Маттиас переворачивает его и валит на диван, на спину. Перед сном Клеменс идет в душ. Стоит немного под напором прохладной воды, вымотанный после того странного разговора, да и после всего в целом. Он устал. Не хочет копаться во всем, что связано с Маттиасом. Нужно просто плыть по течению, вот и все. Это единственный выход. Возвращаясь, он видит, что диван так и не разобран, и закатывает глаза. — Матти, какой ты негостеприимный, — морщит он нос. Маттиас, лежа в своей кровати, поднимает взгляд от экрана телефона. — Мне на голом диване спать? Он пожимает плечами и говорит, словно ему плевать: — Поспишь со мной. У меня нет сил разбирать диван. В этом есть смысл. Просто лень, вот и все. Клеменс и сам не в восторге от идеи расстилать все. Так что он, помявшись всего секунду, как ни в чем не бывало занимает левую сторону постели. Желает спокойной ночи и тактично сохраняет между ними расстояние. Несмотря на усталость, он не может уснуть еще около часа, пока Маттиас не выключает свет со своей стороны. Клеменс не думает о том, что это первый раз, когда они просто спят в одной постели — не случайно, не после секса. Да, он об этом точно не думает.
