28
4 ноября 2020 г., 21:25
××× 28
Декабрь приходит внезапно. Клеменс как-то и не замечает этого. Резко вся мишура с индейкой и яблоками на День Благодарения сменяется рождественской тематикой, на витринах магазинов хохочут механические Санты, на двери уже потихоньку прибывают еловые венки, в кофешопах предсказуемо материализуется меню на зимнюю тематику, и даже в школе ребята из театрального кружка декорируют все в бело-красно-зеленый под цвет праздника. Клеменсу везет, потому что он не успевает тосковать, думая о предстоящем Рождестве — первом Рождестве без мамы — ведь почти всегда он с Маттиасом. Они гуляют и смотрят фильмы, и Клеменс теперь проводит у него на Манхэттене так много времени, что сам этому поражается. Иногда он после школы садится в автобус и едет к нему на квартиру, если Маттиас не на работе, или ждет дома, пока Маттиас сам его не заберет. Им всегда есть, чем заняться, что неудивительно, конечно. Большую часть времени они предсказуемо трахаются — и, вдруг замечает Клеменс, это не потому, что делать им друг с другом больше нечего, а потому, что очень хочется — но помимо этого заказывают всякое дерьмо из доставки, смотрят фильмы или даже читают вместе книги. Еще Маттиас покупает приставку. Клеменс игнорирует идиотскую мысль о том, что покупает ее Маттиас, по сути, не для себя, а для него, потому что сам не любитель посидеть с геймпадом в руках. Поначалу Клеменс играет один, ведь у Маттиаса «работа» и «дела», и вообще он чертовски «серьезный взрослый человек», бла-бла-бла, но со временем мальчишеский интерес берет верх над его вторым королевским эго, так что они проводят вечера за пивом, снэками и всякими шутерами и файтингами вроде «Far Cry», «Doom» и «Mortal Combat». Это очень хорошие, теплые моменты, из которых Клеменс не хочет возвращаться в холодную, пустую комнату, все равно ему чужую. Но он вынужден, потому что у Маттиаса все еще есть Рут, своя жизнь и работа, а у Клеменса — учеба. Так что после огромной такой ложки меда постоянно следует бочка с дегтем. Каждый раз, как Клеменс садится на сабвей и едет с Манхэттена в сторону папкиного дома. На улице все преображается, везде мелькают гирлянды, слышится «Jingle bells», Фрэнк Синатра и «Happy New Year» Аббы. Всякий раз, отправляясь домой по разноцветным от фонариков улицам, Клеменс чувствует себя потерянным ребенком, смотрящим через окно на то, как люди празднуют и веселятся, а он стоит там, в темноте и снегу, совершенно один. Это ощущение перманентно с ним, когда Маттиаса нет поблизости. Столь же незаметно приходит тот самый день. Десятого декабря на улице необычайно ясно — что непривычно для декабрьского Нью-Йорка, обычно закрытого сероватыми облаками. Небо необычайно голубое, а солнце слепит глаза, когда Клеменс просыпается в своей кровати после беспокойной, обрывчатой дремы. Он ощущает это с первой же секунды пробуждения: тяжесть тоски, которая его давит к кровати. Черную, душную скорбь, легшую на плечи вуалью. Он прикрывает глаза, слушая тишину чужого дома, который никогда, никогда на всем белом свете не станет ему хоть капельку родным, и думает о том, что в этот день его маме могло бы исполниться тридцать шесть лет. Пролежав в кровати без единого движения около часа, Клеменс все же идет в душ. Он делает это скорее на автомате и никуда не торопится, потому что на дворе суббота. Прежде, во все те года, что мама была рядом, Клеменс будил ее в пять утра — она родилась в это время — и мазал ей лицо заготовленным заранее капкейком. Он всегда дарил ей что-то особенное, откладывал деньги за полгода. В тот год Клеменс подарил ей спецвыпуск всех книг о Гарри Поттере и Властелине Колец. Он ясно помнил этот момент: то, как приносит все это маме в палату, а она вымотанно смеется, радостная и ужасно уставшая. Клеменс ей тогда сказал, что все это ей для того, чтобы не скиснуть со скуки в госпитале, а как только она поправится и поедет домой, они взгромоздят всю эту коллекцию на полку. Тогда Клеменс не знал, что это ее последний день рождения. После ее смерти он подарил все книги фонду помощи бездомным и сиротам, вместе с настольными играми и кассетами с мультфильмами. Прежде чем спуститься в столовую на завтрак — по выходным обычно все они собираются там, даже папка приходит, — Клеменс достает старую мамину фотографию, ту, которую забрал со старой квартиры во время переезда. Эта фотография единственная, что у него сохранилась. Все остальные он еще до переезда сжег у дома, сохранив отдельные памятные снимки лишь на своем телефоне в цифровом облаке. Ему некуда было идти со всеми этими альбомами. У мамы была целая уйма их общих фото, еще с момента беременности, как минимум четыре альбома, но куда бы Клеменс их потащил? Он собирался сбежать в глушь Джорджии автостопом, чтобы дождаться своего восемнадцатилетия, но не хотел, чтобы память о ней, кусочки их прошлого гнили на помойке. Они развеялись пеплом и сохранились в каменных джунглях Большого Яблока навсегда. Так что это было даже символично. В целом, Клеменс не жалеет, что все раздал или уничтожил. Будь у него больше маминых фото, ему было бы не спрятаться от тоски. С момента ее смерти и своего переезда к папке в дом Клеменс не доставал ее фотографии. Временами он порывается взглянуть, в ужасе, что забыл ее образ. Но это не так — как-то так выходит, что он помнит о ней все. Она была его лучшим другом и самой лучшей матерью на свете. Кто бы что ни думал, он хранит память о ней бережно и достойно. С почтением и любовью, которую всегда к ней питал. За столом он молчит и ничего не ест, хоть и пытается сделать вид, что занят своей тарелкой. Он даже не замечает, что напротив сидит Маттиас — иногда он является по субботам на завтрак, если у него нет дел — и болтает о чем-то с папкой. Джен общается с Анкой, и, кажется, никто не обращает на Клеменса никакого внимания, что на руку. Он хочет, чтобы так и оставалось, но вдруг слышит: — Клеменс? Это голос Маттиаса. Его тон насторожен, и, видимо, это потому, что Маттиас звал его уже не единожды. Клеменс поднимает на него взгляд, очень стараясь выдавить улыбку, но выглядит это наверняка жалко. Он ощущает приближение панической атаки очень ясно. У него словно огромный ком застревает в глотке, и он чувствует, как губы, растянутые в ужасно неправдоподобной улыбке «Да все путем», дрожат. — Что с тобой? — необычайно серьезно спрашивает Маттиас, хмуря брови. Клеменс качает головой. Он хочет сказать «Ничего», но не успевает, потому что издает постыдный всхлип, так что просто вскакивает из-за стола и бегом бежит к себе в комнату. Ему не хочется плакать перед кем-то. Это его личное горе, и он хочет сохранить его в тайне. Он слишком старательно делал и делает вид, что все просто прекрасно, что он не потерялся в этом мире один, совершенно один, что ему даже не к кому будет пойти, когда папаша выкинет его на улицу, откупившись университетом. Есть друзья, но у друзей свои жизни и свои проблемы. Мама была его семьей, оплотом понимания того, что для него означает дом. Теперь ее не стало. Он рыдает, как маленький, стоя посреди комнаты и прижав руки к лицу. Слезы соленые и горячие, и их так много, будто он в жизни никогда прежде не плакал. В носу и рту собирается влага, даже дышать тяжело, и, конечно, за всеми этими всхлипами и шмыганьем носом Клеменс не слышит, что кто-то стучится в его комнату, затем открывает и закрывает дверь. Лишь спустя пару минут он ощущает, как чужая ладонь ложится прямо на середину его спины. — Клем. Это Маттиас, что даже удивительно. Было бы логичнее, будь это Анка или Джен. Клеменс слышит его, но ответить не может. Он качает головой. — Я в порядке, — говорит жалко, дрожащим голосом. Конечно, это глупая и бессмысленная ложь. Как если бы Клеменс жмурил глаза и говорил, что его тут нет. — Клем, — снова говорит Маттиас. Он подходит ближе, стоит буквально в шаге от него, но ничего не делает. Не старается его обнять или отнять руки от лица. — Что с тобой? Клеменс качает головой — снова. Он не стряхивает его ладонь с себя, и Маттиас, видимо, воспринимает это как знак, потому что медленно и без какой-либо настойчивости тянет Клеменса на себя. Он обнимает его. Это мягкое, ненавязчивое объятие, из которого в любой момент можно вырваться, если станет некомфортно, но Клеменс не делает этого. Он прижимается к нему ближе, удобно устраивает голову у него на ключице — разница в росте это позволяет. Маттиас его почти баюкает. Еще через какое-то время Клеменс практически полностью успокаивается. Слезы уходят, и глаза теперь неприятно горят. Кожа щек стянута. В голове и груди после панической атаки такое опустошение, словно все мысли вышли слезами. Но он не отстраняется от Маттиаса, а тот не убирает рук с его спины. — Все нормально, — наконец говорит Клеменс. Это чушь, разумеется. Его голос хрипит. — Просто… — Что? — спрашивает Маттиас. Выждав паузу, он все же добавляет: — Ты можешь не говорить, если это слишком личное. Клеменс качает головой. Голова у него ужасно раскалывается, так сильно, будто кто-то постучал по ней молотком, но изнутри. — Нет, не личное. Наверное. — Он хлюпает носом, прикрывает глаза. Они стоят в тишине еще пару минут, прежде чем он говорит вслух: — Маме сегодня могло бы исполниться тридцать шесть. — Глотку дерет после этих слов. — Должно было исполниться. Маттиас ничего не говорит. Он продолжает молча держать руки на его спине, не прижимая, не применяя никакой силы. Он не старается говорить всякую чушь про «Не плачь» и «Все будет хорошо», и Клеменс ему благодарен как никогда, потому что, ну, такое дерьмо объективно никогда ни на ком не работало. Это объятие не выглядит, не чувствуется неловко. Оно естественно, не наигранно, и Клеменс не то чтобы чувствует себя лучше — вряд ли хоть что-то смогло бы сейчас заставить его чувствовать себя лучше, разве что машина времени, которая унесла бы его лет на пять назад, — но ему становится хоть немного, да легче. Они стоят в тишине еще около пары минут, потом Маттиас спрашивает, не отстраняясь: — Ты собираешься на кладбище? Клеменс сжимает зубы — это слово вызывает во всем его теле волну отторжения — но отвечает: — Да. Да, я хотел после завтрака. Маттиас кивает. Он щекой прижимается к макушке Клеменса, и от его дыхания, трепещущего красные волосы, по коже идут мурашки, как от щекотки. Они стоят в обнимку еще какое-то время. Клеменс просто закрывает глаза и слушает, как у Маттиаса стучит пульс. Во всем его теле кричит усталость, щеки неприятно стянуло от слез, во рту сухо, но, в целом, ощущается какое-то облегчение. Наконец Маттиас говорит: — Я могу поехать с тобой? Отвезу тебя. Клеменс не ожидает от него такого предложения. Он стоит молча несколько секунд, не способный даже переварить этот вопрос. Когда до него доходит смысл сказанного, в его груди что-то екает, будто кто-то ткнул пальцем прямо в сердце. — Нет, я… Нет, я могу сам. Все нормально. Я возьму такси или типа того. Не хочу тебя напрягать. Это правда, в какой-то степени. Он ненавидит навязываться, ненавидит жалость, ненавидит одолжения. Он не хочет, чтобы Маттиас нянчился с ним — наверняка он предложил из вежливости, потому что никаких других вариантов у Клеменса нет. Маттиасу, возможно, его просто жалко. Это тоже можно понять: если так посмотреть, Клеменс все-таки сирота, который меньше полугода назад потерял любимую маму. Но какая-то часть его хочет согласиться, навязаться, потому что от самой только мысли, что Клеменсу придется одному стоять напротив могилы, в мертвой тишине кладбища, с приторным запахом лилий в руках, его по-настоящему тошнит. — Я не напрягаюсь, — отвечает Маттиас. — Послушай. Если ты хочешь побыть один, я понимаю. Я просто подвезу тебя и останусь в машине. Но если тебе это нужно, я пойду с тобой. Все нормально. Это не проблема. Его голос тихий, спокойный, но уверенный. Клеменс снова ощущает щекотку слез в носу и кивает, утыкаясь лицом в его темно-синюю накрахмаленную рубашку, пахнущую парфюмом. — Хорошо, — наконец говорит он. Маттиас кивает. Он проводит ладонью по его спине, поглаживая, прежде чем отстраниться. — Ты пока собирайся. Встретимся в прихожей минут через пять. С этими словами он уходит. Клеменс еще стоит один посреди комнаты с минуту, и без Маттиаса его охватывает такое ощущение, будто ранним холодным утром с него стянули теплое одеяло. Одиночество сдавливает его, как безжалостный пресс. Он не смотрится в зеркало, выходя из комнаты. Все равно ничего хорошего там не увидит. У самых ступенек, собираясь было спуститься на первый этаж, Клеменс делает тяжелый вздох и еще раз стирает следы слез с лица. Красные глаза и нос спрятать не получится, конечно, но хоть что-то. Джен и папаша встречают его тишиной. Джен подходит, чтобы мягко обнять. — Милый, мне очень жаль, — говорит она искренне и поспешно отстраняется, чтобы не смущать его. — Прости, мы не знали. — Все нормально, — отмахивается Клеменс. — Правда. — Прими наши соболезнования, — находится папаша. Клеменс даже не язвит ему, просто молча кивает. В эту секунду спускается Маттиас, уже в черном пальто. — Можем ехать? Клеменс кивает.
