29
15 ноября 2020 г., 14:14
××× 29
Они едут молча, даже музыка не играет, а Маттиас не отвечает на звонки каждые пять минут, как обычно это делает. Погода за окном все такая же прекрасная, как и с утра, и теперь поднявшееся выше солнце слепит холодным зимним светом. Это в какой-то мере поразительно: прежде на мамин день рождения очень редко стояла такая погода. Обычно все ограничивалось либо ливнем, либо мокрым снегом с порывами колючего ветра. Странно, что лишь после ее смерти природа подарила ей такой подарок. Маттиас останавливается у небольшого цветочного бутика и спрашивает, нужно ли что-то. Клеменс сначала хочет отказаться, но потом решает, что неправильно будет прийти с пустыми руками — все-таки это ее день рождения. Так что он коротко кивает и выходит из машины, кутаясь в свою фиолетовую куртку. Он думает взять лилии, но вспоминает вдруг, как они смотрелись на крышке лакированного гроба, и отказывается от этой идеи. Лилии всегда теперь будут ассоциироваться со смертью, со скорбью и тяжестью первых в его жизни похорон. Потом они едут дальше, на кладбище. Там пусто, разве что на пропускном пункте дежурит охранник. От вида одинаковых белых крестов и светло-серых надгробий Клеменса начинает подташнивать. Он ясно вспоминает день маминых похорон — которые очень старательно прятал глубоко-глубоко в подсознании — и то, как молча стоял у прямоугольной могилы. На похоронах был доктор Хенриксон — мамин лечащий врач — Клеменс хорошо его помнит. С тех пор они, конечно, не виделись — так легче. Может, конечно, неприлично, но Клеменс об этом не задумывается. Он уверен, док Хенриксон повидал немало таких историй за свою врачебную практику. Он наверняка не в обиде. Машина останавливается. Маттиас заглушает мотор. Клеменс сидит на месте, не двигаясь, и смотрит себе под ноги. В тишине проходит минут пять, не меньше. Маттиас, наконец, прочищает горло и спрашивает: — Хочешь, чтобы я пошел с тобой? Или мне остаться? Клеменс молчит. В горле стоит ком, сложно заставить себя говорить. Он поднимает взгляд — вокруг так много могил, что ему становится душно — и качает головой. — Я… — он хочет сделать все сам, он не маленький. Но в груди так резко и больно сжимается сердце, будто у него инсульт. Маттиас не поторапливает его, и Клеменс говорит: — Со мной. Маттиас кивает. Он выходит из машины, поправляя пальто. Постояв, он замечает, что Клеменс не двигается, и обходит машину, чтобы открыть ему дверцу. В любой другой момент это было бы неловко, но сейчас Клеменс ему ужасно благодарен. Он берет букет — это ромашки — и хлюпает носом на ветру. Затем они идут между рядами, и Маттиас следует за ним без единого слова. Клеменс удивительно ясно помнит дорогу. У могилы тихо и пусто. Все скромно: маленькое католическое надгробие с именем и датами рождения и смерти. Клеменс смотрит на гравировку: «Анна Бринья Ханниган, любимая мама». Рядом — строчка из стихотворения Ральфа Уолдо Эмерсона: «Сна нет, и смерти тоже нет / Те, кто как будто умер, живы». Клеменс сам выбирал именно такую эпитафию. Она давала какую-то надежду. Надежду на что-то большее, чем смерть. Именно поэтому он не говорит ни слова — вся эта манера разговаривать с могильными плитами всегда вводила его в ступор — и просто кладет букет. Здесь больше нет его мамы, здесь лишь смертная плоть, снедаемая когда-то болезнью. Если есть что-то после — его мама в лучшем месте. Если нет… В любом случае, она не здесь. Поэтому Клеменс не собирается разыгрывать спектакль, рассказывая ей о своей жизни, о том, что изменилось. Он не собирается беседовать с ледяным камнем. От этого не легче, только щекотно в носу. Маттиас стоит позади без единого слова. Клеменс не видит, как он хмуро смотрит куда-то поверх линии горизонта, тоже, видимо, о чем-то глубоко задумавшись. В эту секунду Клеменсу не нужны никакие слова, и это поразительно — то, как правильно Маттиас себя ведет, как хорошо его понимает. Несмотря на тоску, чернотой застелившую глаза, Клеменс на задворках подсознания думает о том, что в этот момент скорби Маттиас для него самый близкий человек во всем мире. Никого ближе и важнее нет. Еще месяц назад Клеменс никогда не подумал бы о том, что именно он будет рядом в минуту самого сильного упадка. Именно он подставит плечо. — Она хотела поехать в Сан-Франциско после больницы, — вдруг говорит Клеменс. Его голос ровный, почти спокойный. Он не отводит глаз от ромашек. — Она до последнего делала вид, что верит в лучшее. Хотя я понимал, что она опустила руки. Она начала замечать, что пропадает, когда появились проблемы с памятью и зрением. Потом-то, конечно, все было ясно. Я старался не думать об этом. — Он замолкает. Маттиас все так же молчит, ожидая, когда Клеменс продолжит. — Она умирала. И я лишь ждал, когда все закончится, потому что ничего не мог сделать. Теперь ее нет. На последней фразе его голос становится шепотом. Маттиас ничего не говорит какое-то время, затем вдруг размыкает губы: — Когда мне было лет тринадцать, у моего школьного друга погибли оба родителя. Это была трагедия. Его забрала к себе бабушка. Учителя попросили нас отнестись к его трауру с пониманием и не донимать расспросами и прочим. Мы все старались быть максимально тактичными, но когда он вернулся после недели отсутствия, он был все такой же. Может, даже спокойнее и умиротвореннее. Это показалось мне странным. Я с ним хорошо дружил. И я спросил, нормально ли он себя чувствует. Он сказал, что да, почему он должен чувствовать себя плохо? Тогда я сказал, что сожалею о его потере. Он сказал, что все нормально. Потом он объяснил, как объяснила ему бабушка: что, если мы никогда не умираем? Что, если мы проживаем множество жизней, о которых не имеем понятия. В разных временных отрезках, в разных вселенных. Он рассказал мне о теории общего сознания — что все люди на планете соединены одним подсознанием, ощущающим себя субъективно. И тогда выходит, мы никогда не умираем. Мы всегда живы где-то. И его родители, как он сказал, были живы где-то в другом месте, в другом временном отрезке или в другой вселенной. Тогда это меня поразило, хоть я и не относился к этому слишком серьезно. Но удивительно было то, как ему это помогло. Знать, что его родители где-то живы. Что мы, люди, наш разум и душа — нечто слишком сложное и удивительное, чтобы просто исчезнуть. Помню, это понравилось мне куда больше, чем ерунда про Небеса и Рай. Клеменс поражается такому рассказу. В груди у него снова что-то сжимается, и в носу щекочет от подступающих слез. — Я думаю об этом иногда, — признается он хрипло. — Может, она родилась сейчас невинным младенцем или вроде того. Все с чистого листа. В другой части вселенной. — Может быть. Потом они идут обратно к машине. Маттиас везет его домой. Клеменс поднимается наверх, в свою комнату, и ложится на постель. То умиротворение, которое он испытал на кладбище после рассказа Маттиаса, заменяется апатией и вялостью. Он снова один. Он знает, что Маттиас сейчас уйдет, и от этого ему почему-то становится только хуже, хотя он планировал провести этот день в одиночестве. Но Маттиас поднимается вместе с ним, идет в свою комнату, откуда возвращается в свитере и домашних спортивных штанах. Заходит к Клеменсу, лежащему на кровати, спиной к двери. — Тебе что-нибудь принести? Клеменс не понимает, почему он еще здесь. Эта его фраза — совершенно безобидная и даже, наверное, приятная, но внутри вдруг что-то разливается — как зеленый яд, пожирающий все, разжижающий органы. Почему Маттиас здесь? Что ему надо? — Не надо со мной возиться, — бесцветно, но твердо говорит Клеменс. Он сжимает губы. Ощущение собственной беспомощности вдруг наваливается на него — он никогда не чувствовал себя таким жалким за всю свою жизнь. Маттиас, его недолюбовник-недобрат-недодруг, вынужден с ним нянчиться, потому что Клеменс, глядишь, на глазах рассыпется. К горлу подступает тошнота. — Я не вожусь с тобой, — отвечает Маттиас привычным безэмоциональным голосом. Клеменс чувствует щекотку уже надоевших слез, резко садится на кровати, поворачиваясь к Маттиасу лицом, и со всей бурлящей самозащитой желчью выпаливает: — Я сказал, нехер со мной возиться! Я тебе, блять, не щенок брошенный! И мне не нужна нахуй твоя жалость! Так что выметайся отсюда к чертовой матери, ебаная Мать Тереза! Лицо Маттиаса остается совершенно бесстрастным. Постояв в тишине пару секунд, он хмыкает, разворачивается и уходит. Вместе с щелчком закрывающейся двери у Клеменса будто все кости превращаются в пыль. Он оседает на подушку, подбирает ноги ближе к груди и жмурит глаза. Это просто день, который он должен пережить. Просто день, который будет мучить его из года в год — горечь потери, солоноватая на языке от утомивших слез. Никто не будет здесь, чтобы помочь. Уже на следующий год Клеменс должен будет справиться в одиночку. Ему не нужна жалость Маттиаса сейчас — не стоит к ней привыкать. Сколь сладок ее вкус, столь и горько ее осознание. Вдруг дверь снова открывается и закрывается. Клеменс думает, это Анка — он даже не поворачивается — но чувствует, как на кровать кто-то садится, а затем приваливается к спинке, вытягивая ноги. Он чувствует знакомый запах парфюма. — Тебе не будет мешать, если я буду печатать? — спрашивает Маттиас ровным тоном. — Мне нужно кое-что доделать. Клеменс вмиг ощущает мурашки, бегущие по коже спины, и удушающую вину. Ему становится стыдно, хотя, черт подери, что он такого сказал? Он не умолял его — никогда не умолял — подержать за ручку. И не собирается начинать. — Не надо жалеть меня, — повторяет Клеменс уже устало-спокойно. — Правда. Не надо. Маттиас делает глубокий вздох. — С чего ты взял, что это жалость? Клеменс раздумывает пару секунд, но в голове пусто. Он пожимает плечами. — А что это должно быть? Снова тихо. Маттиас молчит какое-то время, тоже, наверное, размышляя. — Послушай меня, — наконец говорит он. — Жалеют слабых людей, понял? Сильным людям сопереживают. Клеменс качает головой, издает очень слабый, невеселый смешок. — Я и есть слабак. Маттиас, кажется, хмурится. — Чушь собачья. — Да ну? — усмехается Клеменс очень кисло. — Не будь я слабаком… — Заткнись уже и послушай меня, — прерывает Маттиас, через его умиротворенную сдержанность прорывается кто-то властный, кто не станет терпеть всякую чушь, и потому голос его обретает привычные стальные приказные нотки. — Хочешь сказать, ты слабый? Давай проясним. Ты в одиночку выживал, пока твоя мама была в больнице. Ты работал, оплачивал счета, оплачивал ее страховку, оплачивал аренду и при этом всем успевал учиться. И меня не волнует, как ты работал — ты делал это для нее. Ты мог бросить школу, но не стал. Ты согласился на унизительную просьбу человека, который тебе родной исключительно биологически, только чтобы отдать дань уважения маме и организовать ей достойные похороны. Ты продолжил учебу, оставшись один, и не сдался. Ты ни разу не сдался. Так скажи мне еще раз, кто тут слабак? Потому что, веришь ты мне или нет, ты — один из самых сильных людей, которых я знал, и я уважаю тебя за это. Я не стал бы тебя жалеть, понял? Услышал? Он явно добивается ответа. Клеменс, обескураженный его тирадой, в ступоре пару секунд, но все же отзывается тихим голосом: — Да. Маттиас, наверное, кивает — Клеменс все еще не видит его, лежа спиной. — Отлично. А теперь ляг и поспи. Я буду тут. Клеменс лежит без движения еще пару минут, слушая размеренное перестукивание клавиш макбука. Затем он поворачивается и обнимает Маттиаса, утыкаясь лицом ему в живот. Это поразительно — что он тут. Поразительно все, что он сказал. Впервые за всю свою жизнь Клеменс чувствует такую искреннюю поддержку от человека, которого знает пару месяцев.
