30
4 декабря 2020 г., 23:32
××× 30
Утро похоже на похмелье. Во рту сухо и болит голова, желудок сжимается от голода, потому что в последний раз Клеменс ел только на вчерашнем завтраке. Весь остаток минувшего дня после посещения кладбища он проспал, вымотанный морально так, что эта усталость стала физической. Он просыпается в пять утра, в своей кровати, под одеялом. Маттиас спит рядом — что удивительно, конечно, но, решает Клеменс, не удивительнее, чем вообще все, что произошло вчера. Маттиас лежит лицом к нему, просунув руку под подушку, и, сонно пялясь на него, Клеменс ощущает внезапный укол нежности и благодарности, которые тут же отгоняет от себя. Это чувство похоже на жар после крепкого алкоголя — прямо в груди, в глотке, в животе. Яркая, трепетная приязнь его озаряет, и от этого Клеменсу становится то ли неловко, то ли страшно перед самим собой. Он отворачивается, трет глаза. Может, это просто спросонья. Он берет в шкафу одежду, чтобы сходить в душ. Потом, стараясь не шуметь, спускается на кухню. В доме тихо, все спят, а может, уже ушли по делам — папаша та еще ранняя пташка. Клеменс греет чайник, кутаясь в свой старый свитер, потому что после душа по коже бегут мурашки, и старается особо ни о чем не думать. Он вообще устал постоянно думать о каком-то дерьме, не имеющем вообще никакого смысла: вроде всех тех вопросов, почему Маттиас делает то, что делает, и почему Клеменсу не плевать на него, и почему он ощущает это странное, идиотское тепло в груди каждый раз, как смотрит на него. Маттиас спускается на кухню спустя минут десять. Клеменсу неловко смотреть ему в глаза — не после всех тех соплей, что он развел — и он просто молча наливает ему чай. Маттиас садится за стол без единого слова. Они сидят друг напротив друга пару минут, прежде чем Клеменс все же говорит то, что, как ему кажется, должен сказать: — Спасибо. — Он прочищает горло, потому что голос хрипит. — И прости. За все это. Маттиас молчит какое-то время, в тишине отпивая чай. Затем приподнимает брови: — Ты просишь прощение за что? — уточняет он спокойно. — За то, что скорбел по матери? Серьезно? С его слов это и правда звучит ужасно глупо, так что Клеменс отводит взгляд, утыкаясь им в свою кружку. С одной стороны, это правда: он скорбел по матери, он оплакивал ее. Да и потом, нет ничего ужасного в слезах, и Клеменс всегда так считал. Он никогда не был сторонником гиперболизированной маскулинности или тупых стереотипов о том, что мальчикам плакать нельзя. Конечно же можно. Даже нужно. Но с другой стороны, ему не по себе от мысли, что он так сильно перед Маттиасом раскрылся. Показал, может, слишком много. Оголять тело — совсем другой разговор, в этом ничего сокровенного нет. Тело есть тело, оно у всех одинаковое, если не вдаваться в детали. Совсем другое — это показать себя слабым, уязвимым. В дивном новом мире большой ошибкой может стать доверие к человеку, который имеет хоть малейший шанс использовать потом полученную информацию против тебя. Именно по этой причине Клеменс всегда доверял лишь трем людям: маме, Соль и Андреану. Он вдруг вспоминает, что не проверял телефон весь вчерашний день, и достает его. На дисплее предсказуемо высвечивается по десять пропущенных от Соль и Андреана — они знают, когда у мамы день рождения — и Клеменс чувствует укол тепла и к ним тоже. Он пишет сообщение в чате — что с ним все хорошо — и принимается за чай. Последующие полчаса они с Маттиасом проводят за кухонным столом, болтая о всякой чепухе.×××
В школе все активнее и активнее идет подготовка к Рождеству. Клеменс даже немного проникается духом предстоящего события. В детстве он обожал Рождество, наверное, больше любого другого праздника — даже своего дня рождения — хотя в Санта Клауса не верил. Раньше они с мамой составляли список рождественским фильмов заранее, придумывали, что приготовят и кого позовут. Зачастую Рождество проходило тихо, в уютной атмосфере семьи: они много ели, смотрели фильмы, играли в настольные игры и все такое. У мамы никогда не было достаточно близких друзей — по крайней мере, таких, как Соль и Андреан у Клеменса — потому что она была не местной, невероятно много работала и заботилась о сыне. По той же причине мужчины у нее тоже так и не появилось — что неудивительно, если учесть, какой тупой кусок дерьма ей попался сначала. Так что они чаще всего проводили праздники вместе — по крайней мере, пока Клеменсу не исполнилось четырнадцать и он стал уходить на вечеринки — но году в 2011 мама устроилась работать в пиццерию и там познакомилась с довольно милыми ребятами, Сью и Томом. Хорошие ребята, они даже присоединялись к Ханниганам на Рождество, Пасху, День Благодарения и День независимости. Но потом они поженились, Сью забеременела, Тома выгнали с работы, и им пришлось уехать в глушь Невады, где у Сью жили родители-фермеры. Какое-то время связь было нетрудно поддерживать, но потом начались пеленки-распашонки и все такое, и дружба забылась. Клеменс о них ничего не слышал последние лет шесть, да и не думает, что хотел бы. В этот год он, наверное, будет праздновать Рождество с друзьями. Он пока не знает, где точно — у Соль все еще ее чокнутый батя-алкаш, а у Андреана весьма маленькая комнатушка с дотошными соседями — но, если папка отвалит денег в честь праздника, можно будет снять номер в отеле или вроде того. Не самый плохой вариант. Клеменс думает о том, что, наверное, Маттиас будет праздновать с друзьями. И вряд ли они увидятся на сам праздник, может, разве что после него. Мысль о том, чтобы предложить отмечать Рождество вместе, Клеменс отметает почти сразу же. Глупо о таком просить. Для многих подобный праздник — это что-то очень уж интимное, и чаще всего такие люди предпочитают дарить его близким — семье, друзьям, возлюбленным. А Маттиас ни разу не тусовщик, это Клеменс хорошо успел разглядеть. Тут же он вспоминает про Рут и окончательно расстраивается, потому что та наверняка уже все решила, заранее обговорила подарки, место встречи, гостей, коктейльное платье, которое наденет по случаю, и белье под него. Клеменс чувствует странное разочарование — такое темное и глубокое, что можно в нем утонуть. Это то самое разочарование, которое настигает тебя, когда ты еще даже не получил отказ. Во вторник Отто спрашивает про Рождество, пока они сидят в кафетерии за ланчем. — Наверное, буду с родителями, — врет Клеменс, чтобы не обижать его своим отказом — ведь не зря же Отто спросил. Но чувства так и не появились, искра не вспыхнула, а Клеменс не хочет давать ему никаких надежд, даже призрачных. Они могут только общаться, причем желательно на территории школы, потому что Клеменс чувствует себя неуютно, идя с ним в кино, например, ведь это автоматически выглядит как свидание, Отто покупает ему попкорн (Клеменс отказывается), улыбается, намеренно близко наклоняется, касаясь уха губами, чтобы шепнуть шутку в кинозале во время показа. Клеменс не злится на него, но каждый раз думает о том, что должен быть честен с ним, и может, раз уж дает ему надежду одним общением, им стоит вообще не общаться. Однако мысль о возвращении к одиночеству в стенах школы пугает, хотя совсем недавно его это совсем не волновало. Клеменс никогда не был аутсайдером, травля и прочие радости жизни типичной американской школы как-то по счастливой случайности обошли его стороной — что удивительно, потому что волосы он начал красить еще с четырнадцати и никогда особо не скрывал ни свой вкус в одежде, ни ориентацию, ни что-либо еще. Но его будто бы никто не замечал — не считая редких подколов всяких дебилов, очень жирно намекающих на потрахаться — и потому Клеменс и не страдал от насилия. Он видел — еще на первом курсе старшей школы — как парней из кучки ауткастеров толкают о шкафчики, обливают молоком в кафетерии или ставят подножки, видел, как их унижают целыми группами, человек так по десять, но сам никогда не становился мишенью. В глубине души ему этих людей было жаль — неизвестно, какая бы это была травма для него самого — но ничего поделать все равно не мог, да и не считал, что есть смысл. И да, он никогда не был изгоем, но вот изолированным — еще как. У него здесь никого нет, даже того, с кем просто поздороваться можно. Так что он дорожит, в какой-то мере, внезапно обретенным общением с Отто. Дорожит, но не настолько, чтобы вредить и себе, и ему. — О, — отзывается Отто. — Я просто подумал, может, мы могли бы отметить вместе. Я поеду к Хилликеру — ну, знаешь, третьекурсник — у него вечеринка в коттедже, он меня звал. Мы могли бы с тобой вдвоем туда поехать. Клеменс улыбается, но ничего не отвечает. Он отпивает «Доктора Пеппера», смотря куда-то перед собой. Отто прочищает горло. — Так… что думаешь? — Прости, — предсказуемо говорит Клеменс, — но я не могу. Да и потом, я думал, может, мы с Матти куда пойдем. Это, вообще-то, нечестно и в принципе грязный прием. Отто поджимает губы, выдавливает улыбку и кивает. Клеменс напоминает ему о Маттиасе теперь почаще, чтобы создать для него иллюзию неких отношений и окончательно отвадить от себя его ухаживания. Все-таки любому будет неприятно слышать о том, как объект твоей симпатии симпатизирует кому-то другому, причем не просто симпатизирует даже. Отто, наверное, тот еще терпила, раз до сих пор с такой надеждой зовет его куда-нибудь «вместе». Но Клеменсу это не нужно. Он не настолько плохой человек.
