I'm done fighting all night (waiting for you)

××× 31

Будни идут своим чередом: после того, что случилось на мамин день рождения, Маттиас — что внезапно — даже не морозится, не игнорирует сообщения и вообще не старается сделать вид, будто ничего особенно интимного между ними не было. Может, так оно и есть, и Клеменс себе это придумал. И ничего такого в самом деле не случилось. Может, для Маттиаса это вовсе не было ничем интимным — просто помощь ближнему, просто еще одна возможность выслужиться перед отцом. Это низко, и Клеменс почему-то хочет надеяться, что Маттиас не такой. Маттиас лучше. Он куда лучше, чем большинство тех, кого Клеменс на своем пути встречал, и он лучше их общего папаши. Клеменс запрещает себе думать о такой херне, потому что лучше жить тем, что есть, а не загонять себя в самокопание без причины. Причин-то у него и правда нет. Ничего же не случилось. Ничего не случилось? Все идет, как и шло, и Клеменс рад этому, хоть и не подает виду. Они продолжают встречаться у Маттиаса на квартире, трахаться, играть в видеоигры, ходить вместе в мол и все такое. Если Клеменс не ездит к нему на квартиру, то Маттиас под разными предлогами приезжает в отчий дом, они вместе смотрят фильмы в комнате Клеменса и там же снова — трахаются. Как-то так выходит, что видятся они каждый день. Маттиас никогда не говорит, что приехал к нему. Он говорит, что нужно отдать кое-что отцу, или повидаться с мамой, или привезти Анке вырезку из мясной лавки, но никогда не объясняет, почему из раза в раз остается на ночь. Клеменс об этом тоже старается особенно не думать. Очередная причуда и без того причудливого человека — зачем искать здесь скрытые смыслы? За всем этим Клеменс совершенно забывает о своем грядущем дне рождения, вспомнив о важной дате лишь за три дня. Ему странно осознавать, что вот-вот грянет восемнадцать, что он станет уже «совсем большой» — ну и по закону тоже. Не то чтобы его это сильно заботит — Клеменс давно перестал чувствовать себя ребенком — но пару раз, по ночам, в голову закрадываются неприятные опасения: что, если папаша решит выкинуть его раньше? Значит ли это, что они с Маттиасом больше не увидятся? Клеменса это не должно волновать. Но почему-то волнует. Когда он думает о том, что вскоре их с Маттиасом пути навсегда разойдутся, что-то колючее и холодное поселяется в его животе. Это неправильно, но он не может с этим бороться.

×××

В пятницу вечером они сидят в машине Маттиаса в утомительной пробке, и Клеменс курит сигарету, слушая историю о том, как Маттиас еще в начальной школе чуть не подрался с Эйнаром. — Это был идиотский спор, — говорит он, смотря вперед, и отпивает кофе. — Но мы уже до него сильно повздорили и что-то не поделили. Кайли, кажется, — его собаку. И мы тогда надолго рассорились, это был вообще-то первый раз, когда я дрался. Клеменс смеется. — «Когда мне было двенадцать, для своей мамочки я был сладким ангелочком, В тринадцать я вставлял патроны в пистолет»*, — цитирует он, со смехом выдыхая пар. Маттиас выгибает бровь. — Что бы это ни значило. — Шутишь?! Еще скажи, никогда не слушал Эминема! Маттиас пожимает плечами, продвигаясь в пробке на жалкие полметра. — Может быть. Клеменс громко, с осуждением цокает языком. — Поверить не могу, Матти, ты что, вчера родился? — Он берет в руки телефон и включает Spotify. — Каждый должен однажды послушать Rap God. Маттиас никак не протестует, не останавливает, позволяя сменить кантри на Эминема. Следующие минут пятнадцать они слушают его песни — самые агрессивные и провокационные, которые Клеменс вспоминает, вроде White America и I’m Back — и это скрашивает бесконечное течение времени в нудной пробке. Они немного болтают о музыке, и Маттиас даже замечает, что ему понравилось. Не то чтобы он фанат рэпа, но текст довольно смелый. Затем он вдруг говорит: — Я совсем забыл, — он перестраивается в соседний ряд, так что внимательно следит за дорогой. — В бардачке возьми деньги. За ноябрь. Клеменс около минуты сидит на месте, не совсем понимая, о каких таких деньгах Маттиас говорит. Требуется время, чтобы вспомнить: деньги. Точно. Те, которые Клеменс затребовал в самом начале, потому что ему было скучно. Ну, по большей части. Не то чтобы ему были не нужны эти деньги, но блеф был рискованный. Он не сразу готов был признать, что сказал о них просто для того, чтобы удержать внимание Маттиаса на себе, но теперь хотя бы самому себе в этом сознается. И вдруг понимает, что совсем забыл и о них, и о сделке, и если бы Маттиас ему сам не сказал, он вряд ли бы уже вспомнил. Все, что между ними образовалось, кажется теперь таким естественным, реальным, что Клеменсу в эту секунду оказывается трудно сопоставить их нынешние взаимоотношения с тем, с чего все началось. — О… — произносит он. — Точно. Деньги. Он тянется к бардачку, открывает, берет тонкую пачку. И именно в этот момент в нем что-то противится. Кажется чуждым и неправильным. Это странное ощущение вины — будто он предает Маттиаса, хотя, по сути, ничего вне рамок сделки он не делает, да и Маттиас не обеднеет от этих денег. Он тут же себе говорит: это никакие не отношения, не дружба и ничего такого идиотского, что он себе успел неосознанно напридумывать. Просто секс, за который можно выручить пару тысяч. И все же он не хочет брать их. Он понимает это очень ясно. Вместе с тем понимает и другое: если сейчас он откажется, это перевернет в нем что-то. Это будет означать что-то неправильное, нехорошее и совершенно ему ненужное. Спровоцирует реакцию осознания того, к чему Клеменс совершенно не готов. Да и вряд ли будет. Поэтому он берет деньги. Ему они по большей части не нужны, и он положит их туда же, где лежат остальные. С этим отвратительным чувством вины, которое старательно проигнорирует. Клеменс натягивает на лицо ужасно слащавую, наигранную улыбку и целует Маттиаса в белую щеку. — Спасибо, Матти, — воркует он. Маттиас пожимает плечами.

×××

За пару дней до дня рождения Маттиас приглашает Клеменса на вечеринку к своим друзьям. Он объясняет это тем, что Эйнар звал, хотя Клеменса удивляет, как это Маттиас вдруг решил угодить Эйнару в таком вопросе, да и потом, будет весело, Рут ведь все равно идти отказалась. Клеменс не против развеяться. Он соглашается, и они идут на предрождественскую вечеринку вдвоем. Маттиас знакомит его со своими друзьями, представляет по имени, и друзья его все такие же милые и вежливые, какие были в Канаде. Клеменс даже замечает несколько знакомых лиц, включая Фредди и Альфи. Эйнар появляется не сразу, но при встрече они коротко, по-дружески обнимаются, и Клеменс хлопает Эйнара по спине. Он рад его видеть, в хорошем смысле, и искренне расспрашивает, как дела. Эйнар отвечает, упоминает работу, интересуется в ответ, и Клеменс думает о том, что они могли бы стать хорошими приятелями. Без всяких двусмысленностей. На этой же вечеринке он думает о том, каково было бы прийти сюда с Маттиасом не в качестве его новообретенного младшего братца, а в качестве кого-то другого. В том статусе, в котором он позвал бы Рут, место которой Клеменс и так занял. Эти мысли как уксус, разъедающий мозг. На вечеринке уютно и хорошо: они пьют пунш, глинтвейн, играют во всякие настольные игры и слушают музыку. Клеменс чувствует себя правильно, и у него совсем нет ощущения, что он здесь чужой. В конце вечера он, немного опьянев от горячего глинтвейна, но не так, чтобы стало плохо или слишком весело, а, скорее, так, чтобы стало тепло в груди, даже соглашается на просьбу Эйнара сыграть на гитаре и спеть. Клеменс удивлен, что Эйнар помнит, как еще в Канаде Клеменс рассказал о своем старом увлечении. И, не будь он немного захмелевшим, наверное, отказался бы, тем более перед Маттиасом, внимательно следящим за ним своими серыми глазами. Но он берет гитару — обычную, акустическую — и устраивает на колене. Он до последнего не знает, что сыграет, и чувствует легкое покалывание нервозности, находясь под давлением стольких взглядов. Он как-то неосознанно выбирает «Creep» от Radiohead. Стоит только начать петь, он отчего-то смущается, и в груди его колет незнакомое чувство, и ему кажется, будто сейчас Маттиас что-то поймет, но что же такого он поймет, это же просто песня, это же ничего не значит. И все равно он не может отделаться от какого-то странного ощущения. Словно он признается в чем-то, чего даже не понимает. Потом он всю ночь лежит в своей комнате один и пялится в темный потолок.