34
28 мая 2021 г., 23:02
××× 34
На пороге Рождество. И, вообще-то, само Рождество не предвещает Клеменсу поначалу ничего плохого. Хорошего, конечно, тоже, потому что Джен мимоходом проговаривается, что на предстоящем семейном застолье Маттиас будет с Рут. Ее Клеменс не видел с тех выходных в Канаде, даже успел позабыть, что она вообще существует. Иногда Маттиас, разумеется, созванивался с ней при нем — в своей излюбленной минималистской манере «Привет, да, да, хорошо, целую, пока» — а Клеменс делал вид, что ужасно занят фильмом, видом за окном или собственным телефоном. Раньше никакой неловкости во всем этом не было, но теперь Клеменс чувствует себя неуютно, когда Маттиас созванивается с Рут. Вероятно, даже не в своей тарелке. Так что ее приходу он почему-то не рад. Хотя Рут никогда ему особо не нравилась - он ей скорее сочувствовал. Но, может, между ней и Маттиасом впрямь что-то особенное, раз он ее до сих пор не бросил? Может, он ее любит на самом деле, просто не хочет себе в этом признаваться. Маттиас — упрямый сукин сын. Клеменс отгоняет эти мысли. Маттиас? Любит? Звучит забавно даже в его голове. Приготовления к празднику начинаются с раннего утра. Клеменс не очень хочет сидеть в своей комнате, поэтому отправляется на кухню, чтобы помочь Анке. Та готовит пюре, мясо, печенья и пирог и еще много-много всяких закусок. Смотря на фронт работ, Клеменс гадает, сколько будет гостей. Папаша что, полгорода позвал? Но Анка говорит, что Рождество для Харальдссонов — семейный праздник, а значит будут лишь самые близкие. Пока идут приготовления, Клеменс слушает истории о детстве Анки, когда сама она справляла Рождество с родителями. Анка — католичка, так что в ее родных краях Рождество всегда играло не менее важную роль, чем здесь, на чужбине. Она рассказывает о Святом Николае — местном Санта-Клаусе — пересказывает парочку легенд. Клеменс любит вот так проводить с ней время. За те месяцы, что он живет в этом доме, Анка стала ему практически как бабушка, которой у него никогда не было. Она всегда мила с ним, всегда хвалит его одежду, сережки, его истории, даже если они и выдумка (но она-то этого не знает). Клеменс даже думает порою, что когда сказка про Золушку закончится, а папаша выселит его восвояси, он хочет видеться с Анкой и Джен — если они будут не против, конечно. Можно будет временами собираться поболтать, может, в каком-нибудь кафе над чашкой кофе посидеть. Клеменс избегает мысли о том, захочет ли Маттиас общаться с ним, продлятся ли их отношения — или что там у них. Чем больше времени они проводят вместе — чем больше времени Клеменс проводит со всей этой семьей в принципе (папка все еще не в счет, естественно) — тем сильнее Клеменс убеждается, что, наверное, расставание будет для него болезненным. Все чаще он думает — особенно когда один, в своей комнате, лежит на кровати с уже выключенным ночником — что, может, зря он все это затеял. Зря он начал игру с Маттиасом, зря решил, что это будет забавно, зря продолжил то, что не нуждалось в продолжении. Если бы они спокойно разошлись после того раза у Маттиаса дома — когда он вырвал Клеменса со званого ужина у Стефансонов и потащил к себе — ничего бы этого не было. И никакого скорого расставания тоже, потому что Клеменсу было бы все равно, расстанутся они или нет. А теперь ему предстоит вырвать себя из уже привычной рутины, забыть о том, как они с Маттиасом смотрят фильмы, едят пиццу, играют в приставку и занимаются сексом. Наверное, когда все закончится, Клеменсу все-таки стоит уехать. Он собирался податься в глушь — Джорджию, Монтану или Колорадо — и, вероятно, это была не такая уж плохая затея. Хотя вряд ли он сумеет привыкнуть к жизни в каком-нибудь сонном крошечном захолустье после перенаселенной, неспокойной среды Большого Яблока. Ближе к семи вечера Клеменс помогает Анке и пришедшей с рабочей встречи Джен — они накрывают на стол, расставляют приборы. Клеменс уже при параде — в излюбленной полупрозрачной черной рубашке и строгих черных брюках. — Милый, садись уже за стол, — осаждает его Анка, — ты и так мне весь день помогаешь. Клеменс натягивает свою фирменную улыбку: — Одно удовольствие помогать такой роскошной даме. Анка смеется и шутливо грозит ему пальцем. Вскоре приходят гости — Маттиас в сопровождении Рут как всегда холоден и немногословен. Они с Клеменсом коротко жмут друг другу руки, изображая сдержанное дружелюбие, хотя сам Клеменс думает о том, как хотел бы его поцеловать. — Привет, так давно не виделись! — восклицает Рут и даже не скупится на мимолетные, ничего не значащие объятия, которые Клеменс вежливо принимает. — Классная рубашка. — О, спасибо, — воркует Клеменс почти показательно наигранно. — Два часа выбирал. Кстати, крутое платье. Рут умиляется: — Спасибо! На этом их обмен любезностями, лишенный всякой искренности, заканчивается. Клеменс сам себе удивляется — даже в тот последний раз, когда они с Рут виделись в Канаде, он не чувствовал себя рядом с ней так неуютно, а атмосфера не была такой натянутой. Теперь, сидя с ней за одним столом, он чувствует себя здесь чужим — хотя за минуту до ее прихода ему даже казалось, что он дома. Им с Маттиасом не удается переброситься и парой слов, а уж остаться наедине — тем более. Джен занимает Рут разговорами, они обсуждают всякие пустяки типа бренда новокупленного платья, а Маттиас занят беседой с папашей, с опозданием спустившимся из своего кабинета. Анка еще хлопочет над пирогом, так что Клеменс молча копается в своей тарелке, временами отпивая глинтвейн. Пару раз он ловит на себе взгляды Маттиаса — их он ни с чем не перепутает — и мимолетно ему улыбается, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Но Маттиас ничего больше не делает, не пытается с ним заговорить и не вовлекает в разговор. Да и не то чтобы Клеменс жаждет поучаствовать в разговоре с папашей или красоткой Рут, сверкающей ярко-алой помадой. Приход Эйнара для Клеменса настоящий подарок. Он и не знал, что Маттиас позвал его присоединиться, хотя это вполне ожидаемо — они же лучшие друзья. Клеменс рад, потому что внимание Эйнара сосредоточено на нем одном: они шутят, болтают о всяком и пьют вино. Эйнар рассказывает о своем недавнем путешествии в Ирландию и — что оказывается сюрпризом — даже дарит Клеменсу небольшой презент оттуда — футболку с лепреконом. Маленький жест, конечно, но Клеменс чувствует, как на миг замирает в сердце — для него удивительно то, что Эйнар подумал о нем в путешествии и решил купить сувенир. Может, они и правда смогут стать хорошими друзьями, без всякой двусмысленности. В целом — если не считать странной неуютной враждебности, которую Клеменс питает к Рут — застолье проходит тихо и тепло. Клеменс даже удивлен, что папка не портит все своим кислым лицом, занятый вечными думами об избирательной кампании. Невольно всплывают воспоминания о маме — они постоянно гостят у Клеменса в голове, и зачастую он пытается их игнорировать, но в такие моменты это почти невозможно. Пожалуй, верь Клеменс в Санта-Клауса, он променял бы все, что у него есть, на одну только минуту с мамой в это Рождество. Уже под конец вечера от мыслей его пробуждает голос Рут: та сообщает родителям Маттиаса, что на Новый Год они вдвоем едут в Чехию. Вроде как романтические каникулы или что-то типа того. Маттиас, попивая сидр, только коротко кивает, никак не комментируя сказанное. Клеменс же старательно держит лицо, но внутри у него все почему-то сжимается — Маттиас снова не сказал ему? А вообще собирался? Какая глупость, думает он снова. В тысячный раз. Почему это Маттиас должен ему говорить? Он и про рождественский визит Рут ничего не сказал. Может, Клеменс и не пришел бы, если бы знал, что она тут будет. Он сам себе не может объяснить этой злости — на нее и на себя, и на Маттиаса. Поэтому, чтобы немного остудиться, Клеменс встает из-за стола и собирается на кухню. — В честь такой новости принесу пирог, пожалуй, — возвещает он, приторно улыбаясь. Анка и Джен почти в один голос восклицают: — Милый, не переживай, я потом принесу, отдыхай! Но Клеменс качает головой. — Кто тут джентльмен? — шутит он. Затем с мимолетной, призрачной пассивной агрессией в сахарном голосе добавляет: — Ну не Матти же! Не дожидаясь протестов, он отправляется на кухню. Там никого нет — никакого папаши и никакой Рут, и никакого Маттиаса с его ледяным, привычно безжизненным выражением лица. Пирог еще в духовке, так что Клеменсу приходится надеть рукавицу, чтобы его достать. И, когда сзади раздается чужой голос, он едва не роняет пирог на пол. — Привет, — говорит Маттиас. Он стоит близко — Клеменс даже не заметил, как он подошел. К своему удивлению Клеменс вдруг думает о том, что они не обмолвились ни словом с тех пор, как Маттиас с Рут зашли в дом. — Привет, путешественник, — отзывается Клеменс почти язвительно. Маттиас усмехается, но никак не комментирует. — Тебе помочь? Клеменс качает головой. — Да не обращай внимания, Матти, — отмахивается он. — Лучше поухаживай за своей дамой. Этот выпад Маттиас, к счастью, тоже пропускает мимо ушей. Клеменс не понимает — да что с ним такое происходит? — Вообще-то, я хотел поговорить с тобой наедине, — сообщает Маттиас с серьезным выражением лица. — У меня для тебя подарок. Клеменс явно не этого ожидал. Напряженная линия плеч чуть опадает, и он поворачивается к Маттиасу лицом, опираясь о кухонный стол. — Да не стоило, — честно отвечает он. — Правда. Не стоило. Маттиас только пожимает плечами. — Я так не думаю. — Он прочищает горло и тянется к внутреннему карману своего черного пиджака. Достает какой-то конверт, и на секунду Клеменс с ужасом думает, что это очередная сумма денег. Он понимает: он не сможет ее взять. Все, и так эти глупые игры слишком уж далеко зашли. И он почти готов оттолкнуть протянутую руку от себя, когда Маттиас говорит: — Я долго думал, что подарить. Хотел подарить тебе на день рождения, но, мне кажется, Рождество как нельзя лучше подходит для такого подарка. В общем… Мне очень жаль, что ты не посмотрел Сан-Франциско со своей мамой. Не успел посмотреть. Но тебе не поздно посмотреть его самому. Уверен, твоя мама была бы рада узнать, что ты исполнил ее мечту. С этими словами Маттиас протягивает Клеменсу, застывшему, как ледяная статуя, конверт. В нем оказываются четыре билета до Сан-Франциско — два туда и два обратно — и документы с бронью на отель. В горле встает тяжелый, колючий ком, и Клеменс, не до конца веря своим глазам, чувствует, как предательски щиплет в носу. В груди замершее секунду назад сердце больно-больно екает, и его переполняет чувство — он не понимает, что за чувство, но оно яркое, горячее, сильное и почти болезненное. В тишине проходит несколько секунд. — Ты… Ты запомнил? — тихо проговаривает Клеменс. Он даже не успевает удивиться тому, что Маттиас и правда запомнил его рассказ о Сан-Франциско и маме, который Клеменс ему поведал, когда они летели в Канаду. Маттиас кивает. Снова тишина. — Клем? — наконец зовет он. — Тебе не нравится? Клеменс сквозь подступающие слезы смеется и качает головой. Он поднимает на Маттиаса взгляд. — Спасибо, — говорит он слабым голосом. — Спасибо, правда. Он не успевает себя остановить и сметает Маттиаса в объятие. Хватается за его плечи, шею, крепко прижимаясь щекой к его шее. Маттиас обнимает в ответ и коротко целует его в висок. Клеменс готов заплакать, но нельзя, потому что нужно возвращаться к остальным, но отпустить Маттиаса он не может. Они стоят так, в тишине, около пяти минут, и разрывают объятия лишь когда слышат шаги по паркету — Анка идет проверить, где они застряли с пирогом. — Мальчики? — зовет она. Клеменс наспех вытирает все-таки упавшие на щеки слезы и улыбается ей. — Все круто, сейчас принесем! — Я возьму мороженое, — объявляет Маттиас. Анка кивает и возвращается в гостиную. Остаток вечера Клеменс старается обмозговать, что же произошло на кухне.×××
Проснувшись на следующее утро в своей постели один, Клеменс в ужасе пялится в потолок, наконец, осознавая. Он в полном, беспросветном дерьме. Он влюбился.
