"Дихотомия"

Я подаюсь вперед и порывисто впиваюсь в губы Катце - горьковатые и горячие, с привкусом сигаретного дыма. Он пытается отстраниться в изумлении, но я кладу ладонь ему на затылок, препятствуя движению. Мой язык проникает все глубже. Дилер не отвечает и не сопротивляется - просто не может сориентироваться в происходящем. Однако замешательство длится лишь мгновение - до бывшего фурнитура доходит, что над ним совершаются насильственные действия сексуального характера, он протестующее мычит и начинает вырываться. Только не учитывает, что я блонди - у меня не вырвешься. Раздражающая непокорность - если я желаю целовать Катце, я буду это делать и не подумаю спрашивать позволения. Черт! Губу мне прокусил! Вцепляюсь пальцами в его волосы, откидываю его голову назад целую в шею - на светлой, как у всех рыжеволосых, коже остаются следы крови. - Рауль, ты что творишь!? - возмущается Катце, едва освободив рот. - Не твое дело, - бросаю я, стирая свою кровь с его шеи. - То есть, как это "не мое"?! - слишком громко, мой рыжий друг. Сдергиваю перчатку и использую ее в качестве кляпа. Можно было бы, конечно, и рукой закрыть, но не хватало, чтоб он мне еще и палец прокусил! Бывший фурнитур тянется вытащить изо рта предмет одежды, но я перехватываю его руки. Попытка сопротивления, неожиданно бурная - вырывается, даже пытается достать ногой - я плавно, так, что это выглядит почти танцем, разворачиваю лицом к стене, заводя руки за спину, и прижимаю всем телом к обоям, дублируя его позу собственной. Его волосы пахнут табаком и чем-то еще неуловимо притягательным - своеобразный запах, у блонди волосы обычно пахнут дорогими безликими духами. Не выдерживаю и зарываюсь лицом в жесткие рыжие пряди - Катце яростно дергает плечами, стараясь вывернуться, но я прижимаюсь к нему всем телом, которое уже отзывается на близость, и он, зажатый между мной и стеной, не может пошевелиться. Вновь целую молочно-белую шею - кожа твердая и гладкая, как мрамор, солоноватая и пряная на вкус, ее одуряющий аромат туманит разум, вызывает дрожь возбуждения, я почти уже понимаю Ясона - если его монгрел так же притягательно пах, на него нельзя было не польститься. На мгновение у меня возникает вопрос: зачем я все это делаю? А, впрочем, не важно. Это просто желание. Думаю, за столько лет безупречной жизни блонди я заслужил право на небольшую слабость. Катце умудряется выплюнуть перчатку, но я предугадываю такой поворот и закрываю ему рот поцелуем раньше, чем он успевает издать хоть звук. Что ж ты никак не успокоишься? Видимо, придется принять меры. Не прерывая поцелуй, я нащупываю ногой кнопку на полу, и громадный металлический шкаф удивительно изящным пируэтом отодвигается в сторону, открывая вход в мою тайную комнату - идеальная звукоизоляция, никаких жучков и камер наблюдения - каждому есть, что скрывать, не так ли? Правда, помещение не предусматривает того, чем я собираюсь заняться - так и не завел там кровать, но не зря же говорят, что настоящий офисный стол должен выдерживать, как минимум, двоих! Вот и проверим… Вталкиваю Катце в секретный кабинет - слишком сильно, наверное, ибо он теряет равновесие и падает на пол, покрытый толстым бордовым ковром - и закрываю за собой ход. Теперь можешь кричать, убегать, отбиваться сколько угодно и как угодно - ничего не изменится, я сделаю с тобой все, что захочу. - Рауль, какого черта? Что ты вытворяешь?! - он чудесно смотрится на этом ковре… Вспоминая, что у Ясона был такой же, я, кажется, понимаю, по какому принципу он выбрал фурнитура. - Просто успокойся, - стараюсь говорить мягче, - Если не будешь сопротивляться, я больно тебе не сделаю. Ну, может быть, немного. - Как это понимать?! - не ори, здесь звукоизоляция, а я не глухой. - Считай, что это очередной эксперимент. Или просто прихоть. Как хочешь. -Но… Надоело. Запускаю пальцы ему в волосы и, сознательно причиняя боль, заставляю подняться, снова заворачивая руки за спину - обе его одной своей. Я приближаюсь к его губам так, что между нами остается всего сантиметр, выдыхаю: "Молчи!" и снова впиваюсь, целую настолько глубоко, что это можно считать оральным изнасилованием, двигаю языком так, как хотел бы сделать членом - и сделаю, это только вопрос времени. Катце, ошеломленный напором, подается назад и упирается поясницей в стол - правильно, мальчик, тебе тут самое место. Отпускаю волосы, пытаюсь вслепую нашарить ворот его рубашки, не справляюсь с застежкой, подключаю вторую руку - для этого приходится отпустить тонкие запястья бывшего фурнитура, который тут же делает возмутительную попытку оттолкнуть меня. Ах, так? Ведь хотел же по-человечески, думал, что тебе еще домой идти… Да, никогда не заботился о монгрелах - нечего было и начинать. Толкаю Катце на стол, заламывая руки за спину, не осторожничая и не церемонясь больше - очевидно, мое великодушие он не ценит. - Рауль, ну, пожалуйста, - о, вот это мне уже нравится, - Не надо… - Это я решаю, - мягко провожу кончиками пальцев по контрастной полоске шрама, спускаюсь к нежной шее и резко дергаю воротник. Застежка отлетает с тихим звоном и исчезает в ворсе ковра - черная ткань расходится, обнажая крохотный островок кожи - нежной ароматной кожи, к которой более всего подходит слово "лилейная". Приникаю к нему, едва касаясь губами и ресницами, лаская даже не поцелуями - лишь дыханием, чувствуя биение крови под тонкой белизной покровов, чувствуя едва заметную дрожь - хотел бы я знать, от страха он дрожит или от предвкушения.… О, Ясон, как я умолял тебя не связываться с монгрелом, как проклинал за то, что ты оставил меня здесь одного, как ненавидел себя за то, что тебя не удержал.… Но сейчас наступаю на те же грабли и понимаю, что ты бы ни за что не остановился, ведь вся мораль, все правила горят в белом огне этого маленького участка кожи. Но не достаточно, я хочу видеть все. Рубашка буквально расползается под моими пальцами, я скольжу ладонью по рельефному торсу - при всей худобе Катце неплохо физически развит - и мне хочется трогать его обеими руками, необходимость ограничивать свободу рыжего меня угнетает. Однако идею отпустить его отметаю как заведомо несостоятельную и продолжаю гладить одной рукой - раскаленную кожу, коричневатые соски - признак страстности натуры, тонкие губы, горящие после поцелуев, огненные волосы, напряженную спину вдоль жемчужной нити позвоночника, краешек тела над ремнем - тонкую грань между красотой и вседозволенностью. Странное явление - у пэтов все то же самое, даже улучшенное годами жесткой селекции, те же тела, кожа, волосы… Но они всегда вызывали у меня лишь снисходительный интерес, да и тот, скорее, как дань традиции. И никогда ни один из них, вопреки своей функции, не возбуждал меня так сильно, как Катце сейчас. Возможно, дело в запретности удовольствия - пэтов можно, а его нельзя, он свободен, он имеет свое мнение и будет сопротивляться. Тем лучше. Это больше, чем эстетика. Это желание. Это неприлично для высокопоставленного блонди, но я вульгарно, примитивно, безумно хочу его, и уже не смогу остановиться - да что там, просто не хочу останавливаться! Приличия кажутся смешными. Я падаю в бездну дикости и наслаждаюсь полетом! Приникаю к рыжему всем телом - некоторые части напрягаются от этого еще сильнее, хотя казалось, что дальше некуда - расстегиваю его брюки, пальцы скользят по безволосой коже лобка и … - Нет, Рауль, пожалуйста, - Катце высвобождает руку и вновь неуверенно пытается меня оттолкнуть. Слушай, как ты меня задолбал уже! Пора бы смириться… Я сделаю то, что хочу - все претензии в письменном виде по окончании процедуры! Глубоко вдыхаю и, стараясь не раздражаться, отвешиваю бывшему фурнитуру пощечину, от которой он едва не падает со столешницы. Парень рефлекторно вскидывает ладонь к месту удара, перехватываю ее, дергаю Катце на себя, разворачиваю, безбожно заламывая руку, и буквально упираю его лицом в стол. Что, не удобно теперь возражать? Да половина Танагуры умерла бы за возможность оказаться на твоем месте! Сдергиваю вниз его уже расстегнутые штаны вместе с бельем - Катце извивается в попытке вырваться, и я на миг застываю, загипнотизированный удивительной плавностью изгиба поясницы в том месте, где спина переходит в крепкие ягодицы… Но наваждение проходит, сметенное волной желания. Наскоро поднимаю сьют, расстегиваю свои брюки - дело, конечно, хорошее, но не настолько, чтоб раздеваться ради этого полностью - и буквально вламываюсь в мальчишку. У меня уже не хватает терпения действовать медленно или заботиться о смазке - я слишком его хочу. Катце выгибается дугой, рефлекторно сжимаясь от боли, пытаясь отодвинуться - это то, что мне нужно, напряженному члену становится тесно внутри, мое тело едва не взрывается от удовольствия. Крик у рыжего прорывается лишь на мгновение - он закусывает губу и подавляет его. Я ненадолго останавливаюсь, чтобы насладиться чувством обладания, ощутить его жар и дрожь, но скоро вновь начинаю двигаться, и тогда он уже не может сдержать криков - они разрывают стерильную тишину комнаты и впитываются в стены и ковер. Кладу свободную ладонь ему на плечо, надавливаю с силой, не давая отодвинуться, и проникаю настолько глубоко, что дальнейшее движение кажется невозможным. В теле вспыхивает такая молния наслаждения, что я едва не срываюсь в оргазм, но сдерживаюсь - что отлично умеет любой блонди, так это сдерживаться - и продолжаю с новой силой терзать бедра моего рыжеволосого пленника, все ускоряя темп, то сбиваясь на почти уже лихорадочное, лишенное ритма движение, то пронзая его медленно, выходя почти полностью и вновь с усилием погружаясь в него во всю длину, смакуя каждый миллиметр нашего единения, каждый его стон, каждое мгновение… Я вижу, что больно, и даже знаю, насколько, мне и самому немного больно, но это лишь возбуждает еще больше, я желаю его, изгибающегося подо мной, все сильней, несмотря на то, что уже обладаю. Мои волосы падают на полуобнаженную спину Катце (обрывки рубашки все еще на нем), текут по плечам, когда я наклоняюсь ближе, он перехватывает прядь зубами, пытаясь заглушить таким образом крики, но я желаю слышать их, поэтому отнимаю золотой шелк и откидываю назад, тут же наказывая бывшего фурнитура за вольность - выхожу из него и рывком погружаюсь обратно до упора, снова вызвав у задыхающегося Катце волну дрожи. Я тяну на себя его руки, все еще напряженные то ли от тщетной надежды вырваться, то ли от неудобной позы, заставляя рыжего подняться - в ходе этого движения я буквально насаживаю его на свой напряженный член, что сбивает мне дыхание - слишком сильное и резкое удовольствие - я на миг теряю самообладание, у меня вырывается еле слышный стон, которого Катце, надеюсь, не замечает. Если дать слабину - дилер может перестать подчиняться, ибо не понимает, что унизительнее насилия может быть только незаконченное насилие. Темп и сила движений, которые я избираю, изначально являются жестокими, я просто остервенело беру его, разрываю на части, не важно, хочет он этого или нет - он мой, мой, мой! Неожиданно замечаю, что невольный любовник сам подается навстречу болезненным ударам члена, его крики наполняются сладострастием, на скулах расцветает румянец, мышцы напряженно ходят под кожей, капельки пряного пота стекают по спине и шее среди темных следов моих поцелуев… Да ты кончишь быстрее меня, мальчик мой! Скольжу свободной рукой по животу все ниже - он уже не сопротивляется - и обнаруживаю его орудие в полной боевой готовности. Надо же, а говорите насилие! Провожу самыми кончиками пальцев от головки к корню - это вызывает у бывшего фурнитура судорогу наслаждения, а его движение, в свою очередь, ударяет и меня удовольствием, словно плетью. - Рауль, нет, пожалуйста, - звучит неубедительно, глаза просят совсем о другом, я внимаю именно их мольбе, осторожно охватываю напряженный орган пальцами, сжимаю в руке - Катце буквально задыхается на этом действии - и начинаю гладить в такт моим собственным движениям внутри него. У меня уже едва хватает сил держаться, но Катце сдается еще быстрее: начинает дышать часто и прерывисто, вздрагивает всем телом каждый раз, когда я касаюсь головки его пениса, я ощущаю, как бешено колотится его сердце… Нет уж, так просто ты этого не получишь! Разжимаю пальцы и осторожно выхожу из него - у рыжего вырывается протестующий вскрик - очевидно, он уже не хочет, чтобы я прекратил (фурнитур, блин, семь пятниц на неделе). Разворачиваю любовника лицом к себе - нравится обращаться с ним, как с куклой, - прижимаюсь так, что члены соприкасаются, снова глубоко целую - на этот раз он отвечает, но руки на всякий случай не выпускаю - кто знает, что забредет в эту рыжую голову! Покрываю поцелуями - крепкими, до синяков - тонкую шею, плечи, ключицы, слегка кусаю мочку уха - многовато эмоций для насильника, согласен, но я насилую его, а не себя, поэтому сегодня мне ни в чем отказа не будет. Не прекращая поцелуев, заставляю Катце сесть на стол, наступая на его брюки, застрявшие в районе лодыжек - ноги выскальзывают из ненужного предмета одежды… Укладываю партнера на столешницу (чудесная мебель, даже не скрипнула, в отличие от некоторых), в приступе великодушия облизываю кончики пальцев и немного смазываю ими отверстие, прежде чем войти… Мы вновь соединяемся, он сам подается на встречу энергичным ударам, которые я наношу, параллельно лаская член Катце в том же ритме… Удовольствие затапливает мой мозг, я буквально захлебываюсь в нем и, теряя над собой контроль, выпускаю руки любовника. Он, вопреки ожиданиям, не отталкивает меня, как прежде, а наоборот прижимает к себе, впиваясь в поясницу кончиками пальцев, заставляя проникать глубже, даже пытаясь регулировать темп… Безумие нарастает, мы задыхаемся вместе от возбуждения и еле слышной приятной боли, и я знаю только, что должен держаться, что нельзя сдаться первым, но это почти уже выше моих сил - чувство, когда пенис скользит внутри него, зажатый так плотно… Не могу больше! Но, когда я едва уже не теряю сознание, Катце припадает ко мне, весь дрожа, я чувствую, как пульсирует его член в моей руке, и ускоряю движения… - Ох, нет, Рауль, не… Рауль… Рауль! - он срывается в крик, выгибается в сладких судорогах, буквально насаживаясь на мой член, ногти прочерчивают борозды по моей спине, пряная сперма толчками течет мне на руку, брызги попадают на его живот и лобок, и даже на мой орган, делая нас на секунду действительно половинками одного целого… Едва его оргазм стихает, и он обретает способность дышать, я снова начинаю с силой двигаться в нем, используя вместо смазки его собственную сперму… - Подожди… Немного… - задыхается Катце, - Дай… Перевести дух… Не хочу. Я рывком погружаюсь на максимум, и оргазм настигает меня, едва не разрывая на атомы. Волна наслаждения, так долго сдерживаемая, вырывается наружу, смывает все мысли, бьет многотонным валом в барабанные перепонки, в глазах темнеет, я забываю, кто я и где, остается лишь сладость, расходящаяся, словно круги по воде, от головки члена - места единения с любимым - до кончиков пальцев, кажется, будто она наполнят даже волосы… Я ощущаю, как семя проходит по всей длине канала и покидает мое бьющееся тело, переливаясь в партнера… Я, наверное, кричу, но сейчас это уже не важно - ничего не важно, кроме меня, Катце и этого взрыва, в котором исчезает остальная, никому уже не нужная Вселенная…