"Дихотомия"

— Простите, господин Эм, — мямлит ни в чем, в общем-то, не повинный секретарь. — Я думал, это Катце опять… — Не оправдывайтесь. — Я наорался, я успокоился. — Просто принесите коньяк. А я пока, хе-хе, начну с вина. —Сколько и какой? — Секретарь прекращает бледнеть и деловито достает блокнотик. Быстренько прикидываю в уме желательную степень опьянения, рассчитываю алкоголь на массу тела, ввожу поправочный коэффициент, спохватываюсь, понимая, что занимаюсь ерундой, и выдаю наобум: — Пары литров хватит. Марку выберите на свой вкус. Секретарь, которому, судя по лицу, ни разу в жизни даже в голову не приходило пить коньяк, нервно сглатывает, но не решается возражать и просто удаляется с вежливым поклоном. Ничего, разберется, я в него верю. В крайнем случае, Катце позвонит – они же в таких близких отношениях, что даже фотографии хранят! Надо у рыжего покопаться – вдруг у него тоже фото есть… Но ведь у меня нет больше никакого рыжего – после такого он точно съедет из квартиры, слишком гордый, как бы я его не унижал – это мне в нем и нравится… Интересно, как он с такой сумасшедшей несгибаемой натурой фурнитуром служить умудрялся? Ведь ему по боку, что я блонди, что какой-то там Консул, что я, в конце концов, даже физически сильнее – чертов монгрел согласится со всеми моими требованиями и все равно сделает так, как ему удобно. Вот сейчас – я «изнасиловал» его, но кто оказался унижен? Катце получил удовольствие, ничего ради этого не делая, а я унизился до насилия, тем самым признавая, что недостаточно хорош, чтоб мне отдались добровольно. Да и к тому же, насилием это все можно признать только условно-досрочно. Мы и так спим вместе, мой организм привык к тому, что я просыпаюсь утром чуть раньше, чем Катце, вижу рядом с собой весьма соблазнительного обнаженного партнера и аккуратно пристраиваюсь к нему, такому сонному и теплому… Ну вот, опять. Условный рефлекс, говорю я вам. Надо срочно подумать о чем-нибудь антисексуальном… О чем-то настолько отвратительном, что желание исчезнет само собой… Зеленые помидоры… Монгрельская мода… Годовой отчет департамента охраны окружающей среды… Уф, отпустило. Вернемся к разговору. В результате этой пагубной привычки к утреннему сексу я, если задерживаюсь в лаборатории на ночь, совершенно теряю покой. Мозг свеж и активен, желает работать, а тело плевало на его желания – оно хочет Катце и свою законную порцию утренних ласк. Возникает дихотомия, я словно раздваиваюсь и не могу спокойно функционировать. Так как я все-таки не животное, общее дело для меня важнее низменных потребностей, я еще примерно полчаса ломаюсь перед самим собой, после чего непременно сдаюсь и вызываю Катце. К моменту, когда рыжий, не особенно торопясь (он же не понимает, как мне надо), доберется до лаборатории, я возбужден уже настолько, что нет сил с ним рассусоливать и вести какие-то светские беседы. Именно поэтому в моем тайном кабинете стоит шкаф с одеждой для Катце ( в первый раз я уже был готов кричать индюком, лишь бы секретарь не оборачивался), а он сам прекрасно знает, с какой целью его вызывают по утрам, но все равно делает вид, что удивлен и чего-то там не хочет. Стук в дверь. Разрешаю войти. В дверях появляется секретарь. В руках у него бутыль коньяка, походка неровная, взгляд мутный. Таак… — Вы пьяны! — объявляю я, как будто сам лучше. — Я?! — безумно удивляется секретарь, и я отшатываюсь от сильного спиртного запаха. — Ну, может быть… я не мог выбрать марку и решил продегути… дескути… продегустировать! Я же не могу предложить господину Консулу неизвестно что! Где ж вас, таких ответственных, делают? Хотя я прекрасно знаю, где и даже кто… В голову забредает интересная идея, и я спонтанно даю ей ход. — Не составите ли мне компанию? — Не произносил эту фразу со времен Ясона. Глаза у секретаря становятся совсем круглыми, он машинально трет ухо, словно не веря услышанному, а потом переспрашивает на всякий случай: — Что? — Не выпьете ли Вы со мной? — настойчиво предлагаю я. — Но как можно, работа же, меня уволят… — Кто? Секретарь загружается – его нетрезвый мозг сам себя загнал в тупик. — Работать Вы все равно не сможете, — продолжаю я, пока ему плохо не стало. — Так хоть мне с зеркалом не придется чокаться. А откажетесь – я, как начальство, уволю Вас за пьянство на рабочем месте! — Но… — задыхается от возмущения сильвер. — Как же… — Соглашайтесь! — подмигиваю – похоже, я уже поднабрался. — Ну, я, как бы… Достаю коньячные рюмки, игнорируя смущенное блеянье. —Кстати, — говорю я через плечо. — Запамятовал, как Вас зовут? — Ээ… Неужели Секретарь? Сейчас уже не удивлюсь. И, если этот человек не прекратит стесняться, из него получится не слишком хороший собутыльник. — Ну? Или Вы тоже не помните? — Исет, — бормочет секретарь. — Замечательно, Исет, — в интонации, с которой обычно говорят с детьми, хвалю я, цедя коньяк в рюмку. — Вот, выпейте! — Я? Вот наказание! — Пейте, кому говорят! — А… а Вы? — За мной дело не станет! Это штрафная. Подхватил-таки от Катце этот мерзкий монгрельский обычай. —Ну… — Исет подносит наполненный сосуд, сморщившись от запаха. *** — «Черней, черней черемуха! Налей, налей коньяка!» — нестройно голосим мы с секретарем, вкладывая в пение, пожалуй, излишние эмоции, и срываемся в хохот. — Оой, господин Эм, я и не знал, что Вы петь умеете! — задыхаясь от смеха, выдавливает Исет. — А я и не умею! — Он что, в коньяк наркотики добавил? Если нет, то почему меня с обычного этанола так прет? Надо посвятить этому вопросу научное… а, к черту! Обойдется мировая наука! — Я, честное слово, Вас не узнаю! — продолжает сильвер. — Вы пьете на работе, да еще и с подчиненными… Может, что-то случилось? — Просто все покатилось под откос, — отмахиваюсь я, не слишком желая давать комментарии, и тянусь к рюмке. — С Катце поссорились? Я давлюсь. — От… откуда Вы знаете? — брызжа коньяком, спрашиваю я. — У Вас в кабинете не такая хорошая звукоизоляция, как Вы думаете. Опа. Чувствую, как лицо наливается румянцем. Стыдно-то как… — Да перестаньте, все мы люди, — пытается ободрить Исет. — Я не люди, я Первый Консул… Ой, позорище… — Не могу поднять взгляд от рюмки. — Это ведь если Вы слышите, то и все посетители! Ой, мамочки, — бью себя по лбу. — Не правда! Когда к Вам заходит Катце, я перестаю пускать народ в приемную, — лучась исполнительностью, докладывает секретарь. — Честное слово, я Вас люблю, — выдыхаю я, осознав, что позорился только перед ним, а не перед всей амойской элитой. — Да бросьте, — зарделся сильвер. — Мне не сложно… — Неужели ни капли не осуждаете? — Я Вам даже немного завидую, — О, как тебя развезло, мальчик. — Когда Катце от Вас уходит, Вы выглядите таким счастливым! — Это потому, что уходит, — мрачно шучу я, вспоминая утреннюю ссору. Воцаряется неловкое молчание. — И вообще, этот монгрел слишком высокого мнения о себе, — зачем-то добавляю я. Исет одним махом опрокидывает в себя стопку коньяка – быстро учится, надо его повысить… Хотя… Куда уж? Разве что покрасить в золотой блонд и уступить свое кресло! — Знаете, человек, которого удостоили своей привязанности сразу два Консула, вполне может гордиться собой, — глубокомысленно замечает сильвер. — Хотите сказать, Катце Вам нравится? — Хитро парирую я, чувствуя, что разговор катится в неудобную для меня сторону. Секретарь отшатывается с суеверным ужасом: — Юпитер с Вами, как Вы могли подумать! — Но фотографию-то Вы храните. — Как Вы узнали?! — Удивлению нет предела. — Первый Консул должен знать все, — делаю загадочные глаза. — Так зачем Вам фото? Сильвер не просто краснеет – даже не знаю, как назвать этот оттенок… Скажу только, что Катце, увидев однажды на ком-то сьют похожего цвета, обозвал это «картина «Рассвет над красной смородиной» (помнится, полдня потом искал в сети, как выглядит смородина). — Я хотел заказать себе похожего пета… Ого. Даже так. — Значит, он Вам все-таки… — Я просто мечтал поиметь этого рыжего урода за тот фокус с бегониями! — выкрикивает сильвер, уже готовый разрыдаться. Я, почти не беспокоясь о микробах, кладу руку ему на плечо. — Не могу осудить Вас, друг мой. У меня тоже нередко возникает такое желание. — Двусмысленность этой фразы повергает нас обоих в хохот. Неожиданно наваливается грусть. Я вдруг осознаю, что приду вечером в пустую квартиру, где не осталось его вещей и даже запаха табака, заботливо уничтожаемого фурнитурами, а наши бегонии снова станут обычными биологическими образцами… И становится страшно. Снова зализывать раны, снова дыры в жизни, на этот раз мне не на кого опереться, чтобы пережить это – мальчишка-сильвер не сможет встать со мной на равных, как сделал это когда-то Катце, забыть, что я Консул, что я блонди – помочь мне просто как человеку. Неужели я так привязан к рыжему? К этому гордецу и нахалу?! И, если да, то почему делаю все, чтоб унизить его, ударить побольней? Черт, ненавижу эти эмоции, ничего в них не понимаю! Завидую Юпитер в такие моменты… Но с каждой минутой в моей голове все отчетливей прорисовывается одно: я не знаю, как буду жить без него. Уйти в работу – кого я обманываю – уже не получится, замену не найти. Я не приближу к себе никого из элиты – они с радостью разорвут меня в клочья, заметив слабость. Я не заведу себе пета – они будут лишь животными по сравнению с Катце… Останется только одно – я должен сломать себя, стать бездушным и холодным, как каменная статуя, действительно Идеальным Блонди… А ведь он почти отогрел меня… Ощущаю, как на плечо робко опускается ладонь. — Поезжайте к нему, — тихо говорит Исет. — Вы нуждаетесь в нем. Благодарно смотрю на сильвера, оказавшегося мудрее, чем я думал, и срываюсь с места, боясь опоздать. Да, я слаб, но я не машина, как бы ни хотелось утверждать обратное, я человек, и не хочу вновь кого-то терять. Аэромобиль, жму по газам, облетаю ненавистную пробку, едва не попадаю в аварию – черт, кто бы мог подумать, что могу быть таким импульсивным? Вот, наконец, мои апартаменты… Лифт, буквально стучу по кнопкам – быстрее ты не можешь ехать? – врываюсь в дверь, темный коридор обдает теплом и привычным набором запахов… Из кухни льется свет – там наверняка фурнитуры – но я сворачиваю в комнату Катце, не доходя до кухни… И понимаю, что опоздал. Вещи валяются где попало, компьютер в коробке – может, Катце еще здесь? Нет, кого я обманываю – он просто пришлет за вещами позже. Горшка с той бегонией, его любимой, с гражданством, нет на месте – в этом весь Катце. Понял, что не увезет все сразу, схватил то, что показалось наиболее ценным, и уехал… Устало опускаюсь на подушку – единственное не заваленное одеждой место – и слышу шорох бумаги. Скорее машинально, нежели из любопытства, сую руку и достаю скомканный листок с каким-то карандашным наброском. Разворачиваю… А там я – схваченный несколькими точными штрихами поворот головы, разлетевшиеся волосы, едва прорисованные, но узнаваемые черты лица, а, главное, взгляд – холодный, но с едва заметными искорками смеха в глубине зрачков… В этот момент я понимаю все. Причина, по которой я старательно изыскиваю способы причинить Катце боль, достучалась до моего разума из глубины подсознания. Глядя на эту картинку, я вдруг отчетливо осознаю свою ущербность. Мы, блонди, застыли в своем совершенстве, как каменные статуи, но такое простое явление, как человеческие чувства, нам совершенно неподвластно. Я привык быть лучшим во всем, но в любви я профан, любой монгрел даст сто очков форы. Катце, он думал обо мне, рисовал меня, а я… Даже жалкий карандашный набросок выглядит более живым! Я так хотел любви, я видел, как она преобразила Ясона, но когда это случилось и со мной, не знаю, как себя вести. Все это время я завидовал Катце – он понимает, что чувствует, он знает, как это выразить, он полон красок и оттенков, а я лишь бледная двухмерная тень… И сейчас из-за своей глупой зависти я потерял его. Боюсь, что уже навсегда. Как можно иметь IQ 300 единиц и быть таким дураком? Переворачиваю лист – на обороте небрежным почерком моего рыжего написана строчка из стихотворения того грустного террианского поэта, чьи книги он привозит контрабандой: «Мне страшно не вернуться к чудоцветам – Твоим глазам живого изваянья…» — «Мне страшно вспоминать перед рассветом, Как на щеке цвело твое дыхание», — шепчу я вслух продолжение, и чувствую, как глаза наполняются слезами… Нет, нельзя, я никогда не плачу! Никогда… Не… Катце, к черту гордость, умоляю, вернись ко мне, я научусь, обещаю, научусь любить без боли, любить не как пета, а как равного себе… Прости… Какой же я дурак… Прости… Обнимая подушку, пропитанную запахом его волос, я задыхаюсь от рыданий, первый раз в жизни полюбив и упустив свою единственную любовь…