Страшные сказки

— Что же ты, голубушка, а ли так уж худо? — кланялась фрейлина. И действительно, она была бледная-бледная, с черными подглазьями, сизыми губами и заострившимся носом — вмиг утратившая свои победительные, природные краски. Не могла отдохнуть или расслабиться, стоило прикорнуть, тут же начинала предполагать, что сейчас явится Та, другая, уличив пусть невольную, но самозванку. И сковывает тисками страха, одиночества, отчаяния, пробирается в самое естество тонкими иглами и пронзает, разрезает, разрывает на мелкие клочки все старые мечты, надежды, чувства. Даже ненависть. Эта тьма заполнена пустотой. И уже перестаёшь понимать, пусто вокруг или внутри тебя… Времени не существует там, где есть только ты. Соня буквально жила перед своим огромным мрачным зеркалом, которое было специально изготовлено по ее рисунку. Она проводила перед ним долгие часы, днем и ночью, глядя на свое отражение. Это была единственная дверь, которую ей хотелось отворить, — дверь к самой себе. Все женщины улыбаются, видя, изучая себя, она же оставалась спокойной и молчаливой. Одетая в бархат, отороченный черным и белым, золотую парчу, украшенная жемчугами, была, казалось, сама с собой — с неуловимой собой, чью многоликость ей так и не удалось воплотить в одном образе. Зеркало, старое зеркало… Чем дольше глядишься в него, тем реальнее кажется тебе твоё отражение. Как омут, оно затягивает, и вот уже там, в нём, ты настоящий, а тот, кем ты был, становится фантомом, лёгкой призрачной тенью. Ведь гладь помнит тебя прежнего, помнит тех, кто смотрелся в него до тебя, и даже знает их сокровенные мысли. И ты прирастаешь к нему взглядом, пытаясь понять себя, и, погружаясь в своё отражение, растворяешься в нём. И вот тебя больше нет в этом мире, ты весь там, и уже неясно, какой из миров тот, а какой — этот… Венгерские равнины — бескрайние, как в никакой другой стране, можно бесконечно бродить среди погруженных в тишину елей, виноградников и ручьев, так и не встретив ни единого человека. Пастухи дуют в рога пятиметровой длины, сделанные из коры деревьев и издающие протяжные грубые звуки. Свободные жители, не холопы, — пьяницы и воры и всегда носят с собой ножи. Леса там непроходимы, и без проводника трудно добраться куда бы то ни было, причудливо искорежены, а горные тропы извилисты и опасны. Владельцы поместий и их жены обладали в своих деревнях абсолютной властью: согласно феодальным законам, собственными силами охраняют свое имущество, в которое входили не только замки и поля, но и сами крестьяне. Они постоянно воевали — против турок, повстанцев или австрийцев. Закалывали пленных целыми отрядами и зажаривали их предводителей на вертеле. Сами рыцари были не менее жестокими по отношению к врагу, разорявшему их страну и угонявшему в рабство. Герцогини и графини оставались в своих замках, окруженных рвами, через которые были перекинуты подъемные мосты, под защитой верных слуг. Мебель состояла из больших дубовых шкафов и кроватей, украшенных резьбой местных мастеров. Стены обивали тканью. Спальня с жесткой кроватью была единственным хорошо отапливаемым помещением. Над кроватью располагался спасающий от сквозняков балдахин из италийского бархата или хлопка, расшитой золотыми и серебряными шелковыми нитями. Неудивительно, что София походила на цветок, распустившийся в темень, и была такая же дикая, как сама ночь. Именно Луну, тайна которой довлела над ней, искала на холмах, населенных совами, дикими зверями и колдунами. Видела ее холодный блеск на снегу, в самой себе, в своих желаниях, в неспособности совладать со своими прихотями. Она могла страдать от головной боли или проснуться в чрезвычайно плохом настроении, которым славилось семейство Батори. Но ничто не могло помешать ей скакать верхом по засеянным полям, прямо как дочь атамана разбойников, или надеть шапочку, украшенную серебристым пером, и отправиться вместе на дикую охоту, где убивали все живое, что попадалось на их пути… Но если отражений целое множество, если, оглядываясь, видишь десятки себя, то как узнаешь, который из этих десятков — ты? Ты всё умножаешься и умножаешься, а сознание почему-то дробится, и окончательно теряешься среди бесконечных самоповторений и осколков. И реальность превращается в необъятные джунгли, и всё блуждаешь и блуждаешь в них, и уходишь всё дальше и дальше, и не находишь выхода. И тогда зеркальная комната превращается в камеру пыток. Где ты? Кто ты? Каков ты?.. По лбу течёт жгучий пот, перед ее глазами всё стремительней мелькает вихрь безумно хохочущих копий. И на каждом дереве болтается заботливо приготовленная петля, но, Господи, как решить, на которой из них повеситься! Иногда, закрывшись ладонями, мотала головой: — Нет, не может быть! Наверное, я схожу с ума. Дела шли довольно странно. Московский терем вмещал в себе несметное число женщин всех возрастов, с утра и до вечера по его покоям, переходам, коридорам и галерейкам взад и вперед то и дело сновали всякие теремные жилицы, начиная с прислуги и кончая боярынями. И весь этот люд заинтересовался ей, царевной. А убранство повергло в состояние, близкое к страху. Роскошь первых лиц государства тоже не радовала, а почти пугала. Ясно ощутила ту высоту, на которую вознесла ее судьба. Кто она была?! Студентка, да и то не подающая никаких надежд. Теперь, жизнь стала одним непрерывным взлетом, и цель в одном — удержаться. Все спешили перезнакомиться, кто она, откуда, что за птица. И многие из тех, кто отнесся к ней недружелюбно, в короткое время примирились с ее положением, старались сблизиться и даже заискивали, надеясь через посольство и ходатайство кое-чего добиться. Но бессознательно, инстинктивно чувствовала, кто с нею искренен или только прячется под ласковую личину. Иной раз даже трудно было удержаться, хотелось выразить свое негодование какой-нибудь лживой обманщице, уверявшей ее в своем восторге и готовой сейчас придумать какую угодно сплетню. Но она удерживалась и не выказывала эмоций. Дворовые походили на клушек, опекающих единственного цыпленка, и шагу не давали сделать без того, чтобы предостеречь от возможного падения, советовали прикрыться, а еще лучше — в май! — отдеть шубку и хранить себя для наследника трона. Как проклинала ту самую Палеолог, мужину прабабку! Ведь до той поры, пока не явилась на Русь принцесса, обычаи были куда проще. Аристократкам дозволялось и пройтись свободно, сидеть за одним столом с мужчинами, гулять где захочется, ныне ютились в своих палатах, как птицы в клетке. Все занятия и развлечения их состояли в вышивании да нарядах. Но характер — свой или чужой — не дает опуститься, склоняться под гнетом боли. Да, низвергнута во мрак своих страхов, в самое черное и злое отчаяние. И можно остаться там насовсем, но тогда потеряешь право быть избранным. Подняться над собой — вот задача, сдирая пальцы в кровь, должна выбраться из пропасти. Чтобы вершить свои дела, ей требовалось разбирать грамоту, родную речь понимала, но не древнеславянский шрифт. — Не гневайся, пожалуйста, но если я теперь вашей веры, то плохо, что Слова русского и сказать не могу! — лисой встала на пороге. Это был вялый, рыхлый, болезненного вида мальчик, забитый и вечно испуганный. Третий сын цезаря и Анастасии Романовны не унаследовал ни красоты, ни напористости, ни страсти. Единственное, что было в нем родового — медовые волосы, да и те висели, как перезревшие морковки. Ему нравилось творить милостыню и молитву, призревать нищих и сирот, юродивых и калек. В подклетях его хором жили богомольцы, сам ходил в унылых, темных платьях, то и дело осеняя себя крестным знамением и опасливо шарахаясь от других обитателей дворца, облаченных, напротив, в одежды яркие, нелепые. — Принеси житие святых, читать будем… — прошелестел и приник лбом к каменному полу. Довольных раскладом событий практически не было. Шептались, что вредят узаконениям греческой церкви. Фактически, публичное признание царя, что хочет сближения с Европой! «Еретичка, богоотступница!» — неведомо кем была запущена в народ сия песнь, однако ежели кому пришло бы в голову допытываться, то вполне можно было установить. Захарьина больше всех невзлюбила царицу — с той самой минуты, как народ толпами сгоняли приветствовать «басурманку». И теперь, стоило ей застать новую хозяйку в задумчивости, особенно тягучими вечерами, когда меркнут, догорая, восковые свечи в высоких подсвечниках, а ветер уныло воет за плотно прикрытыми ставнями, еще усугубляя тоску, как боярыня злорадно начинала класть всех «латинян». Как заведет страшные рассказы… словно и не видит, что у слезы от страха и тоски. — Воронье! Уймутся, кто они и кто ты! — оптимизм Варвары не знал границ. Дурные отношения у них выходили и с юным Иоанном. Лежа снизу, вглядывалась в это полускрытое тьмой лицо, с чуть впалыми щеками, горбатым носом и полуприкрытыми глазами. В хорошем настрое взгляд его был привлекателен. Улыбка очаровывала даже тех, которые хорошо его знали и гнушались его злодеяниями. Она села, натягивая рубаху на дрожащие колени. Сильно сдавило грудь, после чего онемели руки. Из них словно вынули кости, мышцы и сухожилия, оставив одну лишь кожу, и эту оболочку наполнили мокрым песком. — Чего хочешь? Он так и оскалился, словно был необычайно доволен этим вопросом. Иван Иванович небось знает, каков неровен, непостоянен нрав государя, он сто раз соломки подстелит, чтобы не запнуться на пути к трону. Но кто будет церемониться с Евой, склонившей Адама во грех? И всякий мужчина слышал это с ранних лет, считал женщину неразумным ребенком: ведь она создана из его ребра, а значит, все равно что его дитя. В лучшем случае, дитя было любимое, небитое и обласканное. В худшем, замордованное, запытанное, а порою замученное до смерти. Ну, а царям закон вообще не писан, они этот закон сами создают. Девушка содрогнулась и нашла наконец в себе силы вырвать руку из жадных пальцев, ползавших по кисти, словно насекомое. Что там говорят, стерпится — слюбится?