Страшные сказки

Она пробудилась во тьме. Лежала на кровати в своей комнате, заботливо укутанная одеялом. Печь охладела, угли едва теплились, лампады не горели, и девушка справедливо предположила, что еще очень рано. Узкие оконца были ее нелюбимой частью русского терема. Как можно так долго жить без света? Не видеть утреннего солнца? Открыв глаза, задумчиво смотрела в потолок. Почти совсем рядом, что, а ведь боялась низких потолков и того, как давят стены — с натиском, словно сжимая в каменном мешке. Соня перевернулась на бок и вникла в разговор, шедший откуда-то из двери. — Ах, да что же это… Ну нельзя, нельзя сейчас, царевна моя в горнице услышит! Сам знаешь, начнутся расспросы: что такое? Зачем? Откуда? Пойдут языки чесать, а я этого страх не люблю, да и доложат как-нибудь государю, дело-то нам и попортят. Уж лучше ты, сокол, останься здесь, обожди… — Глупая ты, Варя, что молотишь… Али я не люб тебе? Кого иного привечаешь? — отвечал молодой, шипящий голос. — Да никогда… Христом Богом клянусь! Покачала головой. На самом деле, это есть палка о двух концах. Уяснить все открыто — получить тираду о том, де так не принято, странные речи ведет молодая принцесса, о свободе и равенстве; оставить как есть — видеть, как мучаются. Нравы эти близки венгерке и, одновременно, чужды. Они обедали за длинным столом, уставленным блюдами с дичью и зажаренными целиком животными. У родителей Батори предоставлена самой себе. Там постоянно происходили шумные пиры и праздники, на которых можно было веселиться и делать все, что заблагорассудится.Так продолжалось всю юность, до ее замужества, так было по всей Венгрии в то время. Женщины были не менее воинственны и темпераментны, чем их мужья. А на задворках толпились юноши и девушки, которых тайно продавали в гаремы. В отношениях между дамой и кавалером не существовало никакой утонченности. Считалось хорошим объедаться, танцевать до упаду народные или пришедшие из Франции и Италии танцы, громко кричать, хлопать или пить со свои рыцарем из одного кубка. На Руси же и выйти не могла без того, чтобы ее не обозвали бесстыдницей. Не далее как вчера старуха ворчала на нее. «И где ты такая уродилась? Тебе рыскать простоволосой, все едино, что воды выпить. Остерегись, я — так и быть, промолчу, а вот услышит игумен, как латинские обычаи исповедуешь — не было бы худа!» Да, такой гадкий язык у бабы, как змеиное жало. Становилось прохладно, по мере того, как сгоняла тяжесть сна, встала, будучи не в силах более сохранять неподвижность. А потом тихонько вышла из своих покоев, обув туфельки. Гость сел, умостив фрейлину себе на колени и слегка покачивая ее, будто малое дитятко. Ростом и дородством Бог ее не обидел, однако же пришелец держал с такой легкостью, словно она была не тяжелее лебяжьего перышка. Прямой. Гордый. В черной рясе казался хищной, дьявольской птицей. Он поражал своим видом и резко отличался от теремного люда. Манеры и обращение светского человека не перешли в сдержанность и скромность служителя церкви и никогда не перейдут: его удел — убивать. Одна серьга в уже выступала еще больше от длинного, полумонашеского одеяния, на которое неприязненно косилась подглядывающая царевна. Вспомнилось, будто бы государь распорядился выдать своим опричникам и собственноручно положил каждому из них скуфью. Бояре трубили в углах с издевкой — вместо яств «псы» жевали смиренную кашу. Да, потешно жилось им под рукой Ивана Васильевича, а когда много грешишь, то и каяться надо по-особому: рьяно, с громогласными причитаниями, как будто на замаливание грехов отводилось всего лишь мгновение… Среднего роста, стройный и гибкий, напоминал пустынника, питающегося одними кореньями. Его длинные, черные как смоль кудри растрепались, но стоило ему чуть тряхнуть, как снова, чудесным фокусом, легли послушно. Сухое, тонкое с правильными, изящными чертами, агатовый раек с глубоким зрачком в темном обводе смуглых трепещущих век с длинными ресницами под широким размахом черных бровей — это было какое-то фатальное лицо, нечаянно взглянув на которое, можно не наглядеться никогда. Южная примесь добавила в кровь каплю меда, которая замутняет чистое вино и придает ему аромат. В нем читалось наглое и насмешливое выражение, и вместе с тем было в нем какое-то непонятное жгучее обаяние. Ах, верно ли, этот молодой человек — один из тех, кому в ноги до земли кланяются, а в душе ненавидят, аспидом кличут?! Готовы по малейшему жесту львами броситься на распоясавшуюся земщину. Из-под двери несло сквозняком по ногам, но Соня этого не чуяла, пригвожденная к полу догадкой. Ее била дрожь, но ни тени страха в ней уже не было. — Варенька, пить что-то захотелось… А что за молодца ты нам привела? — играя, картинно зевая, двинулась к влюбленным. Служанка прильнула к груди незнакомца крепче — и вдруг вспомнила свой страх, забилась, вырываясь, с криком вспорхнула с его колен и метнулась в угол опочивальни, стягивая на груди распахнувшуюся рубаху. Из века ведется, что на родителей обгулявшихся девиц надевают хомут и с позором гоняют по улицам, а саму волокут злобно, как обреченную на убой животину. — Не губи нас, Солнышко, красавица, зоренька! Ведь нет такого в Писании — венчанных разлучать…— забормотала, слезы хлынули, все слезы, которые накопились за годы ее жизни во дворце. Хотела возразить, успокоить, но в тот же миг неведомая сила швырнула ее, буквально впечатывая в бревна. Странное оцепенение сковало, тело налилось свинцовой тяжестью, могла шевельнуться, не могла вымолвить ни слова, и даже вдохнуть было выше ее сил. При своей плавной походке, словно бы и вовсе не касаясь пола, Басманов давил железом. «Szép! Хорош!» — проскользнула коварная фантазия. Нет, нет, не сейчас! Хотя пора бы уже перестать удивляться, будь на то воля, ее компаньонка могла бы предаваться губительным страстям и при свете дня. Но мрак и ужас, ощущение полнейшего одиночества, царившие в фамильных подземельях, были куда ближе, чем сияние дня. Обладала мятущимся, суеверным духом, который не подчинялся человеческим законам и всецело находился во власти Луны. Слабый свет ночного спутника проникал в самые глубины ее естества, и ничего не могла с собой поделать. Извращенная чувственность толкала ее куда только можно. — Чего же ты, почивать не изволишь? Куда бежишь, так соромно? Смела ты, правда, смелее иного витязя, да про всякую смелость-то ведь и беда ходит неминучая! — поднимался ядовитой коброй, наглость не прошибить и ударом из огнестрела. Лучшая защита — всегда нападение. Прекрасно знала, что ему, воину, легко придушить двумя пальцами, словно слепого котенка. И защитить не способны ни прошлая, веселая, странная и довольная жизнь, ни пышные титулы, ни заморская Трансильвания. Может, настал момент, чтобы обхватить тонкую шейку да придавить его к холодным камням!.. Если найдут утром, кто пожалеет о ней, «басурманке и еретичке»? Лица их сошлись вровень, глаза смотрели в глаза. Если понять как, можно сгладить конфликт. Однако не спешила вырваться из его объятий именно потому, что оставаться рядом с ним было так же опасно, как оттолкнуть. — Домовой шалил. Но не хотим же никого огорчать? Со смешком откинул назад черную прядь. Хохотал, запрокинув голову, и блики света метались по его волосам. — Уж прости, Матушка! — жарко выдохнул он, и точно подменили. Исчез хранитель и страж грозного царства, которого надо было испугаться. Овладел собою и возвращался к своему обычному ироническому тону. Прошелся взад-вперед, с ленцой изогнулся, опершись на сдвинутый с места стол. Сорвался, выхватил из-за пояса кинжал и вихрем пролетел через опочивальню. Доносился оттуда звук, потом удалившийся в сени, но вот Федор вернулся, и проблеснула в темноте его улыбка: — Не пугайся, всех чертей изгнал. Наверное, так разговаривал бы с ребенком, однако кто его разберет — не признававший ничьей воли, кроме собственной, привыкший к поклонениям и лести. В этот день торг был почти пустынен — мешало близкое соседство с лобным местом. Хозяюшки, прикупив зелень, расходились по домам, и только купцы стояли на страже у своих рядов и не смели покидать свезенный товар. Казнь в Москве была делом привычным, и на нее являлись, как на развлечение. Соборные колокола молчали и здесь, и только бабы, встречающиеся иной раз, убегали с такой прытью, как будто вместо государевы работников видели крымских степняков. Мужики шли на площадь в новых портах и рубахах. Разговоры велись степенные и неторопливые, и, поглядывая на свежеструганный помост, каждый невзначай задумывался о незавидной судьбе приговоренных. Еще в прошлом году истребили недоброжелателей, что посмели околдовать Ивана Васильевича и умертвить цариц. И если кости Старицких уже собаками растащены, то теперь настал час холопов. Несколько сотен в четыре ряда ехали верхом впереди кареты, столько же позади. Шестерка жеребцов так горделиво выбрасывала вперед ноги, как будто и в самом деле подозревала о том, какую бесценную ношу им приходится возить. Выезд царского поезда сопровождался грохотом цепей, которые подобрали со всей округи. Если не ведать о том, что это выезд самодержца, можно было подумать, будто бы разверзлись недра и выпустили сатану наказать грешников. И прежде чем пасть ниц, московиты неистово крестились, как будто и впрямь повстречались с нечистой силой. — Гойда!.. Поспешай! — прикрикнул Вяземский на дружину. Тут было все семейство: властитель, оба юных царевича и чужеземка, пусть учится. При виде нее вставали, кланялись: кто с сочувствием и почтением, кто спесиво, кто — с плохо сдерживаемым злорадством. Соне отвели деревянный трон под шатром на столбиках, причем каждой ножкой был диковинный, искусно выточенный зверь. Так же в римских амфитеатрах разбуженная толпа требовала от гладиатора продолжения жестокого представления. А сам государь был в роли императора, и достаточно было только движения мизинца, чтобы отобрать или даровать жизнь. Но никто, конечно, о последнем и не помышлял, лишь глядели на бледного, с дрожащей нижней челюстью, цезаря. Многие из людей, бывших на площади, становились на колени. Кое-где взвивался над толпой женский плач и причит, но тотчас затихал, словно плакальщице перехватывало горло. — А ну, закрыли поганые рты! — хищно рявкнул молодой Иоанн. От Скуратова-Бельского пахло дурно, а колючие глаза, словно кусочки ночи, вспыхивали таким холодом, что колодезная вода в сравнении с ними казалась парным молоком. Рядом — шут, но не горбун или калека, нелепо размалеванный, который вдруг показался знакомым. Сочетание черной, белой и красной красок, шедевр косметической работы делал его совсем не живым существом, а какую-то плохо размалеванной куклой. Не веря себя, ахнула, прижала ладони к щекам… Усмехались лукавые очи, а его все вокруг так и так считали безумцем, ну и мало ли чему он там усмехается. Практически с женственной томностью Басманов откинулся на спинку, длинные ресницы опущены, актер, какой актер! Вскочил, вспыхнул, весь — страсть, весь — в совершеннейшем восторге, хлопает. Подскочил к хозяину и, игриво, принялся что-то нашептывать. По песку метался несчастный — ободранный, в окровавленной одежде, — пытаясь увернуться от двух огромных бурых медведей, которые ходили за ним, неторопливо, но проворно цапая лапой. Бедняга еле волочил ноги, одна рука его, видимо, перебитая, висела как плеть, открывая раны. Откуда-то сбоку послышался свист, и один из медведей, словно подстегнутый, вдруг поднялся на задние лапы и передней, когтистой, сгреб. Наверное, это будет помнить до конца своих дней. Гадала: нормальны ли все или их разум все еще продирался сквозь туман первобытной дикости? Мерзко, отвратительно и античеловечно! Но хуже, намного хуже — двойнице Это нравилось. Темное море жестокости поднимается из глубин посредством тщеславия, множества мелочей, домашних ссор и семейных неурядиц. Между Софией и окружающим миром существовал некий вакуум наподобие мягкой обивки в камере умалишенного. Она хотела схватить, но никогда не прикоснется. Стрелец так яростно тряхнул новую жертву, будто хотел освободить не только от тесной сорочки, но и выбить из щуплого тельца что осталось. Его босые ноги были в цыпках, нечесаные патлы свешивались, а от одежонки, где прореха соперничала с прорехою, сильно шибало тиной и гнилью, словно мальчишка был не живой, а утопленник, восставший со дна болотины. Господи, еще совсем ребенок… Начинала чувствовать себя загнанной в угол и приходила к пониманию необходимости решительных действий. Она разрывалась на части между желанием сбежать — предпочтительная инстинктивная реакция — или, самоубийство, начать корить своего суверена. Приоткрыла уста, чтобы глотнуть свежего, прохладного воздуха — да так и подавилась им. — Нет! Отговориться не выйдет, а отказаться от убеждений — низко. Дорого заплатит, поняла это с болезненной ясностью, за то, что увидела их такими. Уголки губ растерянно приподняты. Не скривлены в презрительной усмешке и не изображают удовлетворение от чьих-то страданий. Опричники стояли словно заколдованные. Даже рассказы о нраве госпожи не могли так подивить, как ее отчаянный поступок. Дыхание перехватило, и беспамятство начало затягивать разум, как сумерки затягивают свет. Нашла кого просить о милости! Что ему какая-то европейка, даже не королевского рода. Да он одним пинком отшвырнет со своего пути или вовсе раздавит… «Sszavonulás! Отойди!» Пусть в Батори сквозила гордыня, словно тлеющие угли, готовая вспыхнуть в любой момент, и у нее нашлась бы сотня поводов, чтобы разразиться очередным приступом гнева, но опустилась на колено так внезапно, что монарх даже отпрянул. Говорила не своим языком, и не своим сердцем, но, теперь, все одно на двоих. — Сударь мой, — зыркнула исподлобья — ты велик! Будь милостив, пожалей его по-малолетству! И меня прости, девку глупую! Не по-христиански… — Выбирай, какой смертью помереть желаешь? Может, тебе голову отрубить сразу, чтобы долго не мучилась? Не смущайся, палач с радостью услужит… — супруг законный не остался в долгу, но тут же замолчал, получив тычок батюшки. Кровь осталась на нем зловещим алым следом, придав злодейское выражение. Мечтал разгадать, подчинить и враз боялся ее, чуя непохожесть, губительную, разрушительную силу ее натуры. Всеотец холеным котом приблизился к невестке и спросил, держа за подбородок: — Ха-ха-ха! А баяли, что тебе по нраву на крамольников глазеть. Веришь ли в то, что не наказываю безвинных? И предок твой, князь Влад за святое дело бился. Родишь моему дурню-Ивашке такого же богатыря? Силится ответить и вдруг обмирает, нельзя было знать, в какое время это произойдет с ней. Резкая головная боль и ослепление приходили к ней внезапно. Холопы приносили в комнату букеты навевающих сон трав и готовили отвар на маленькой печи. Нужно благодарить, что страхи ее не оправдались, что все прошло, все позади, что победила, мальчишке искупление назначено у Софьи Васильевны получить, но в горле щипало и скребло, а в висках по-прежнему били колокола.