Страшные сказки

Царевич Иоанн долго хохотал, когда, выехав вперед на жеребце, испугал множество девок на самой окраине, пустились от самодержца наутек, совсем позабыв про приличия, позадирали до колен сарафаны и скрылись в густой ржи. Видать, не признали багрянородного, за татя приняли. Намедни вспыхнуло у стен града, бабы с коромыслами ходили по воду, а ребятишки помладше забавлялись в салочки, разве что мужиков, как всегда, поменьше — кто в поле был, а кто на покос отправился город. От десятков лавок с богатым товаром, обители, это правда случайно вышло, и множества домов, лежащих от Москвы-реки, остались черные уголья. Не подвел, не подвел Захарьин! — С добром ли пожаловал, финист мой?! — облобызавшись с племянником, спросил третьего дня Никита Романович. — Какое добро может сравняться с государевым вниманием? — загадочно улыбнулся юноша. — Ах, нет большей праведности, как в сердце цезаря, — ответил родич, думая, выиграть какое-нибудь пожалование.  — Так слушай. Насильство и жестокость, якобы батюшка так приказывает. Судебник наизнанку вывернули. Всякий закон писан с добрым намерением, но воры, крючкотворы изъясняют смысл оного по-своему, как-то им на пользу, а нам во вред. Повинуясь жажде обогащения, крамольники забыли Бога и честь. И разбогатев, они все воруют, словно бы по бедности… Уж и не видят, что их окружает избыток. Слепнут, скареды! Им недосуг оглянуться на себя… Посмели околдовать Ивана Васильевича, завистники, напоили его приворотным зельем, губить их будем без пощады! На девке, лютовице, меня оженили, сам в Матушки алчет басурманку. Неповоротливы мы, от сего великий урон. Для спасения веры православной я готов принять начальство, дело важное для всей Руси… Только тебе и могу доверить. Худо стало докладывать об измене, ничто так не сердит Отца, как раскрытие самовольства. Он уже многое и сам знает, но… видимо, сделать ничего не может либо не хочет. Ну, а коли толпа на гари поднимется, так на вечный покой спровадим хищников, которые постепенно прибрали к рукам своим чуть не все верхние должности в стране. Низко поклонился боярин, прослушав со вниманием его речь: — Воля твоя свята. — Коли так, должен ты собрать десяток верных молодцов. — Чего же, золотце, мы с тобою тут стоим! Добро пожаловать, погости у нас, — вдруг засуетился Никита, будто успокаивая. — Часок, иной! — Время такое, что и спать некогда. Али не знаешь?! — рассмеялся, иронично поднимая бровь. — Меня ждут другие люди. Надо им наказ дать. Все надобно вовремя делать, не зевать. А вот теперь благодать! Город, конечно, подожгли посредством волхования и немало сыщется, видавших чародеев, которые вынимали у мертвых сердца, мочили их в воде, а потом, глухими ночами, кропили этой водою по улицам — вот Москва и сгорела. Почему не донесли о злобном умысле? Да потому, что боялись чернокнижников, ибо стоят они у трона близко — ближе некуда! У Афоньки Вяземского прежде была всего только шуба мухояровая, из самого дешевого суконишка, а теперь вон как разбогател! С чего, как не с преступного? Надлежит имущество каждого тряхнуть хорошенько: не завелось ли лишнего богатства, кое-пристало держать лишь в палатах наследника? Ощутил ту сладкую, освободительную, пьянящую ярость, которую в последнее время так старательно загонял в душу. В лице этих опричников видел сейчас всех тех, кто пользовался любовью суверена, кто донимал его — и в последнее время, и в детстве, обаятельную силу зла, получившую в свои руки власть над огромной страной. И прав, ничего дурного не молвил. Отошел самодержец от усердного челобитья, решил воскреснуть куда более земными делами, чем обращением к небесному создателю. Сватается он! Да ничего-то путного из выдумок не выйдет, и народ-то аглицкий не может стать дружественным, гордецы непомерные, а гордиться-то и нечем. Сказывают, женки их бесстыдницы-то, все в свою безбожную повелительницу, мел жрут, золу и сало, чтобы бледными быть, без кровинки и дородства, как Сонька. Хотя, нет, хоть все земли исколеси, а странне благоверной не отыщется. Остра на язык, веки, что должны быть опущенные, поднимались, и тогда самые внимательные в мире смотрели прямо в лицо; Иоанн чувствовал, что оценивают и судят.Улыбалась, за холопов радела, манит как пение сирен. Один раз услышав, любой зачарованно пойдет за ней. Потому что впереди ему будет видеться волшебный источник, из которого он сможет черпать счастье и само бессмертие. Но у нее нашлась бы сотня поводов, чтоб разразиться очередным приступом гнева, ее Луна была символом всех неизлечимых ран, нанесенных в свете, символом сумасшествия, овладевавшего смертельно ранеными. В первую их ночь напоминал орла, терзающего хрупкое и нежное тельце лебедушки. Увы ему грешному, женщина, с распахнутыми очами неподвижно замершая на брачном ложе — была, несомненно, самим демоном из пекла. Вся становилась белой, только огромные черные звезды светились лихим блеском. Белая и безмолвная, как птица меж ветвей тростника. Она казалась настолько яркой, что могла изжарить его дотла. Ну, а после, на казни, перед всем честным народом опозорила! Известно, чьи это проделки и наговоры, с боярыней своей не разлучается. Варвара, сладкая, кудесничает, да родственница по матери, но жена проклятого Басманова. Ныне полыхал злобой и срывал ярость на жеребце, без конца обижая его горячими ударами, и тот, досадуя на хозяина, пробегал мимо опустевших селений. Интересно, как и чем воюют латиняне? Какие у них пушки, ружья, холодное оружие? Какая у них конница? Чем вооружены корабли? Пробовал твердить, что не мальчик, муж серьезный и о благе страждущий, земщину убережет. И не гаркнул властитель, полусердито-полушутливо, унизительно сказал: — Дурень, никак разумом тронулся! Хуже Федьки стал… Русь единой всегда будет! Обоим уйти в чтение и совершенствоваться в пении стихир. Ел царевич молча, хмурый, задумчивый, теребил куски вареного мяса своими крепкими зубами. Вороги пока сильны, но, дайте срок, кровью умоются, сломает и демонскую спесь, желали новых и новых угодий и кормлений, а пуще всего — первенства. И вдруг, зашатавшись, дико закричал, словно отмахиваясь от каких-то невидимых призраков, попятился назад к божнице, перед которой в чашах горело масло. Он тяжело дышал, в страхе озираясь по сторонам. Погода изменилась. Темные, холодные облака медленно плыли в вышине. Ветер пронизывал до костей. Иногда падали редкие, быстро таявшие снежинки. Улицы и площади обезлюдели; тощие псы, шатаясь, бродили, поджав хвосты и прячась между ларьками, на площадях и в подворотнях посадских домишек. Почернела Москва-река, берега ее опустели, только воронье копалось у рыбачьих шалашей в кучах рыбных очистков. Муж был с ней строг, запер в четырех стенах, понемногу высыхать и очень скоро, через месяц вынужденного постничества, стала напоминать бог весть кого. Еще недавно красивые руки украшали браслеты и кольца, теперь они были голыми и потому казались безжизненными. Отобрали у нее последние драгоценности. Суставы на ладонях вздулись, будто кто-то специально завязал ее красивые пальцы в большие узлы. И в первые согласилась с двойницей: такому, как Иван Иванович, нельзя дать победить. Что сказать, беда была страшной. Пожар продолжался, пока было чему гореть: около десяти часов. И люди, люди гибли в пламени целыми семьями! Когда потом стали считать да прикидывать, кто жив, а кто умер, выяснилось, что сгорело тысяча. Пока созывали народ, пока охали да молились, ветер разнес клочья пламени по окрестностям, и огонь полился рекою на запад, спалив все, что попадалось на пути. Где-то что-то пытались погасить, но все было бессмысленно: немедленно загоралось в десятке других мест. Потихоньку зашевелились на пепелищах люди, начался сбор милостыни в церквях для погорельцев. Первые ряды повалились на колени, кланялись в землю. Задние стояли молча, только слышалось тяжелое дыхание да измученные глаза блестели на измазанных копотью лицах. Горько, невыносимо пахло гарью. У Сони обморочно закружилась голова. Да, ей-то хорошо, в атлас и парчу всегда одета, а эти бедняги… Цены поднялись сразу же, стали исчезать с прилавков продукты и соль. В закоулках принялись убивать за монеты. Что будет зимой? Разве не истинный долг королей — быть отцами народа, чтобы царили мир и благоволение? Что ж, если никто кроме… Видно никогда не научится: летела, хотя надлежало идти степенно, опущенными ресницами, чтобы смирение мог видеть всякий. Сейчас все смотрели на нее так, как будто она была мессией, и припадали к ее ногам с тем рвением, с каким неистовый верующий кладет поклоны перед образом Мадонны. Золото — оно везде золото, пусть и трансильванское! Оставаясь наедине с тайными помыслами и желаниями, вела ту, скрытую от всех жизнь, к которой стремилась всей душой. Батори умела читать и писать на своем родном, по-немецки, и по-латыни. Но в тех немногих книгах, которые можно было отыскать в привезенном ларце, попадались все сплошь псалмы да проповеди, подобная литература годилась разве что в качестве наказания, а еще бесконечные описания сражений против турок и флакончики. В те времена венгры были повсеместно известны как большие знатоки по части соответствующих снадобий, из которых изготовлялись ароматнейшие бальзамы. Желтое питье есть дурман-трава, что-то мягкое, терпкое, но опасное в том, что ноги не двигаются, а губы не пропускают кислород, от белого — воют три своих последних дня, если подышать паром над специальным составом, корень мандрагоры делает человека нечувствительным к боли. Согласно колдовским записям, при затмении в крови кротов и соках ядовитых трав скапливается железо. Пыталась найти этим знаниям рациональное, медицинское объяснение. Под воздействием ночи София увешивалась талисманами, втыкала в куклы, отдаленно напоминавшие человеческую фигуру, иголки или бормотала заклинания в честь Сатурна. Право, ну что за дикость! Скрипят доски… «Он!» — мелькнуло в голове. Метнулась, хороня свои «забавы», торопливо оправила летник. В охотничьем зеленом кафтане с черными шнурами на груди, в татарской шапке с большим орлиным пером. У пояса два длинных охотничьих ножа. Высокий, стройный, злой принц, страшен своею мрачностью, напряжением своего беспокойного ума. — Не ждала, не ждала господина своего? Распоясалась ты, отбилась. Эй, други, — хмыкнул, оборачиваясь назад. — Вяжите мою строптивицу. Да не жалейте ремней, круче, еще круче ремни затягивайте, — поучал он отроков, которые уверенно накинули ремни на руки царевны и стягивали так, как будто вязали обезумевшего детину. Попеременно пороли Соню — в ответ ни вздоха, ни стона, будто удары приходились не по ней, живой, а по вязанке хвороста. Нет, нельзя уступать — сдашься раз, всегда издеваться будет. Вот и сейчас: полоснул ненавидящим взглядом и так толкнул ее, что девушка ударилась о стену и с трудом удержалась на ногах. А сам в досаде шибанул о пол и вошел в светлицу, откуда тотчас донесся разноголосый визг.