Страшные сказки

В колючих космах головастой сосны, широко взмахивая крыльями, сел коршун. Царевич Иван резким движением отодвинул от себя чашу с недопитой брагой. Закусил уста, прикрыл ладонью глаза от солнечного света. Птица настороженно обводит взглядом чащи по склонам кремлевских холмов. В ее горделивой осанке непримиримость и буйное своевольство. Также и его драгоценная, чем больше узнавал, тем крестился. Супруга надобно бояться и во всем ему честь воздавать и повиноваться... О жена-христианка, помни о промысле Господнем – он же управляет целым миром. Мужа надо почитать как бы небесного посланника. Нет, совсем иная его драгоценная : в ней таится боль, но равно и пенная ярость. Негоже. Баба добрая подобно кораблю плавающему: куплю в нем делают и великое богатство набирают, а у молодца сердце веселится. Ах, увы, увы, ему! Невероятных размеров наряд, в котором утопала с головой, не вполне был дакийским, и в то же время не вполне восточным по стилю. Среди жемчужных ромбиков вздымались атласные бугорки. Жемчужины покрупнее – в виде сережек и украшений на поясе. Заступницей в народе окрестили, не однажды вздыхали об усопшей Анастасии Романовне, которая своей кротостью и смирением унимала самый страшный гнев. Бояре втихомолку хихикали, кто стенал, что не найти теперь такой девицы во всей Руси, что могла бы вырвать у властелина занесенный над холопской головой посох? Вот, любуйтесь… Чувствовалось, поставит еще Софьюшка сапожок им всем на горло. Отходил для примера кнутовищем. Окрыситься на ненавистную и ненавидящую,прогнать. А больше всего мечталось провести ногтями по прозрачным в синеве утра ланитам. Знал, что, оставшись одна, царевна не скучает, книги латинские читает, ведал и о том, что у порога её дежурят боярыни из лучших семей, которых одну за другой призывает, а в храме, то стольникам, то дворянам московским кивнет. Однако цезарь всегда был выше самого родовитого Рюриковича на целых три ступени, а именно они вели к царскому трону. — Вразумей, две силы властвуют на земле — одна добра, другая зла. Одна божья милость, другая — происки дьявола…. — митрополит, кряхтя и отдуваясь, опустился, грустно осмотрел юношу. Иоанн убил стрелою мужика, когда тот оборонялся от его охотничьих псов... Тайный слуга донес: хмельной был и нарочно травил собаками, а потом громко хохотал и даже непотребно ругался. Казалось, он, первенец, слышит тяжелое дыхание отца, видит его большую, жилистую руку. Но самое страшное: недоуменный, острый, будто диву дающийся взор, тихо вопрошающий: «Так ли, правда ли оное?! Не изветы ли твоих недругов, сыне?» Пенял ему батюшка, да только ли не сам как приучал некогда детей любоваться казнями ? Не oн ли брал мальцов на Красную площадь, чтобы видели, как избивали до смерти княжат и заподозренных в измене чернецов, со злорадством показывал изрубленные тела преступников и их сородичей? Ах, слаб стал в старости, жалостлив! Не должно пощады еретикам, колдунам и ворам. Разве грешим, коль губим нечестивых? Так им и надо, хотяще поколебать святую Русь. О них есть монастыри молиться, дабы небеса простили им вину их перед самодержцем. Сначала трудно, а потом страшно головы не рубить, чтобы покойно править, кесарю следует быстро сразить своих врагов. Древний и седой, как замерзшая вода Студеного моря, пастырь, с укоризной тянул свое : жадность и честолюбие людей обуяли, жадность к обогащению, к власти, страсти... Борода его словно снег, а черной рясой и исполинскими размерами он больше походил на утес, о который способен разбиться полярный ураган. Старец был заядлым аскетом, от всяческих удобств отказывался. Устало расстегнул ворот атласного охабня, щелкая перстами. Более смиренного и нудного монаха не встречал он за всю свою жизнь, а если и бывали слабости, то не разглядеть мирянам. Право же, смирились древние волхвы на то, что библейский Давид лег с Вирсавией ? Что теперь, не в силах справиться с гордыней слуг? Видно, так и будут считать, будто бы рождены для того, чтобы наследником помыкать?! Самоволец, хам! Ивана бросало то в холод, то в жар. Представлялся сам себе безмерно жалким, приниженным, он испытывал то, что всегда ему было чуждо, чего он никогда не испытывал ранее. — Ну случилось так, ничего не попишешь, тяжел нрав благоверного твоего. Высочество, так, по-римски зовете ? Ах, поплачь, поплачь, болезная моя… Будь кротость и целомудренность, авось он смилостивится. Давай водицы снесу, умоешься ? Посиди тут, ангел мой, покудова сбегаю. Я скоро. Через зашторенные окна слабо пробивался свет, в горнице царил полумрак; в дальнем углу стояла высокая кровать, на которой под толстым мехом лежала избитая царевна. Фрейлина с тревогой наблюдала все это, но поделать ничего не могла. У нее у самой постепенно стало появляться какое-то нежное, теплое чувство к «венгерке». Ученая, много слов разных ведает. Смущал резкий контраст в поведении, холодный, фосфорический блеск огромных черных глаз. А может быть, только так казалось? Может быть – обычные, как и у всех людей? Нет! Нет! Дружба их началась с покровительства влюбленным, а уж Федор с Варварой в долгу не остались, стали приоткрывать дворцовые тайны, во многих из коих принимали участие. От свечи падают лучи на женскую половину, расцвечивая радугой жемчуг и каменья головных украшений и одежд прислужниц - боярынь и боярышен. Сколько нарядных красавиц в драгоценных кокошниках видела Соня около себя! И почему Иван Васильевич не выбрал одну из них?! Все теперь это ей ясно представляется. И тянется рыдать безудержно. Как ей-то выносить мучительную неволю, дикий нрав эпохи?! Совсем молодой, голубоглазый, со светло-русыми курчавыми волосами, румяный, стройный Иоанн, пылающий торжеством мстителя от сознания, что велика его сила и что добьется он и устрашения, сделает инфернальным путь от плетей до плахи. Изменилась ее жизнь! И не к лучшему, а к худшему! Но кому расскажешь о том?! Изгрызла себе ногти. Она вспоминала свою лихорадку и кнут, оставивший рубцы по всему телу. С какими ужасами придется бороться? Ее плотно обволокла тьма. Эта тьма приобрела свое собственное измерение, став чем-то бо́льшим, чем просто отсутствие света. Плотность и глубина заставляли вглядываться еще пристальнее, еще напряженнее – и пытаться высмотреть что-то в черне. — Тут нечего страшиться, милочка… Есть лишь закон волков! Тело может испытывать жестокие муки, может страдать, но дух следует неумолимой и непостижимой логике сверхъестественного, мало-помалу становящейся собственной логикой крови. Странная одинокая фигура двигалась под мягкий перестук многочисленных ожерелий. Она обычно оставалась внутри, угрюмая и досадливая, стараясь впитать тайные колдовские чары, рожденные при гниении корней в земле, удобренной плесенью и мертвой растительностью. И что еще можно сказать о Батори, суеверной и развращенной, чья линия носа прямо продолжала ту же линию ее предков, а а в облике находилось многое от орлицы, терзающей агнеца в когтях? Что можно сказать об этой девушке, которая всегда и назло всему всего добивалась? Их с сестрой Елизаветой наслаждения не были развлечением – они были непостижимы. Верили в Иную троицу, бурлящую энергию, свободную от всяких запретов : рыцарь, королева и всегда двуполый, гермафродит, как изображали на картах таро. Отец, разворошивший этот улей, приказал выпороть девочек… — Письмо тебе, Софья Васильевна… За что, Матушка ?! — посыльный нарвался на зуботычину. Как всегда флегматично осматривала себя в зеркало, была поражена подобной небрежностью. Грубо вырванная из рассеянного состояния, она обернулась. Ее кисти рук беспорядочно заколотили, если бы спасалась от нападения. Спасенный ею мальчишка рухнул на колени, перегибаясь назад, да так и замер в странной, изломанной позе. Веснушчатый, темно-русого, с упрямо оттопыренной нижней губой и разноцветными глазами: левым — карим, а правым — синим. Верой и правдой служит он благодетельнице, юрким мышонком проходя у дворцовой стражи. Раны затягивались, черные и загноившиеся, заморская королевишна внимательно оглядела больного и велела пробыть безотлучно две недели в темной комнате, по три раза в день омываясь каким-то коричневым травяным настоем. На третий день стало лучше, ещё через десять дней болезнь и совсем прошла. Занят сотням поручений, во истину, Михайло Молчанов оправдывал себя! — О, извини пожалуйста! Возьми, купи леденцы что-ли…— она щедро расплачивалась за преданность и одаривала чем могла. Цепко ухватила бумажный комочек. Понимала, что верить доверять глупо — злее всевозможных зол, лютее льва, ехиднее ехидны и всякой гадины. Вместе с тем было приятно думать, что о случившемся никто не знает, кроме них двоих, что это ее тайна. Любопытство еще более возросло. Появилось нетерпение. Томило желание поскорее узнать: о чем думает, о чем сообщает ей? Она, нет, София, почувствовала интерес к нему, к новой встрече, и хотелось, чтобы это произошло непременно скорее, скорее… Представлялось, одет в черный кафтан с золочеными круглыми пуговицами на груди. Меховая шапка с бархатным верхом надвинута на лоб; у пояса изогнутая сабля. Застыли на уровне ведьм. Жили в мире, полном нервов и внутренностей, вырванных у мелких животных, смертоносных корней паслена и мандрагоры, собранных при новой Луне. Каждый раз странная радость охватывала целиком, сил больше не было, и глубокая апатия свидетельствовала о том, что надо начинать все сначала… Сердито шикнула на такой подход и развернула листок. Но лишь коснулась взглядом первой попавшейся строки — и ахнула. «Новгород»… — словно меч, нависла опала государя.