Страшные сказки

— Что ты видишь? Что? — сидевшая без движения и звука уже добрых десять минут, царевна ёрзала и тяжело выдохнула. Зря, зря они с фрейлиной начали это, никакого смысла не может быть в гаданиях! В Средние века, конечно, за неимением точных прогнозов и аналитики, верили, что колдовство способно найти полутемные закоулки души и через толщину налипшей скверны добраться до правды. А потому, к волхвам относились почтительно, полагая, что за каждым из них стоят бесовские силы, ссориться с которыми не с руки. Так то оно так, но зачем ее — грамотную и просвещенную — в это болото утянуло? Особенно сильна была в искусстве Глаша — юродивая старуха лет семидесяти, несмотря на древность, иначе ее никто не называл. Молва забыла ее отчество, не нажила ни дома, ни добра, у часовни, на паперти которой обитала, всегда ее искали, шепотком говорили, все, что предскажет, непременно сбудется, поэтому ходили все: и глубокие старцы, отдающие поклон блаженной, и нерадивые юнцы, едва вступившие в пору мужания. Всем она была нужна — первым для того, чтобы выпросить чистоту ее молитв на спасение, вторым, чтобы на любовь свою нагадать. Но для нового человека, пришельца из мира, где решается нажатием кнопки, совсем по-иному воспринимались слова и кряхтения, не чудилось в них раскатов грома.Тем не менее, обратного пути уже не было: окинула знахарка царевну непроницаемым взглядом, потом поднесла руки к голове и так постояла некоторое время. Руки тонки, словно две обугленные веточки. Шевельнулась несколько раз, словно легкий порыв ветра был для нее непереносим. — Сын во чреве ляжет… Будучи недавно свободной и даже порой легковесной в надеждах, ахнула, глядела с протестом, — она была всё ещё юна и жила без тех забот, что выпали бы пали с этой отвественностью. Так рано? Она бы не хотела… Сопротивлялась великой судьбе и великой ответственности, видела в них теперь какое-то грозное, тёмное предзнаменование, лишь усиленное ритуалом. Она не знала ничего, и мысль убегала из пальцев, словно оброненное веретено. Довольная, насколько вообще возможно, Батори чуть притихла, мурлыкая: ее земля издревле славилась женщинами, которые знают, как носить, как холить. И плод, что извергнет, выкормит и вынянчит — это не ее ли собственность? Естественно, ожидала, что будет похож на прекрасного принца из дакийских легенд. Мечтала увидеть этого принца, восседающего на троне, а чуть позже — и себя рядом с ним. И о том, что тронном зале, в котором будут принимать посетителей, напротив двойного трона укажет поставить огромное зеркало. Ну, а чего боится эта дурашка Соня, так ли важно?! Теперь ощущала себя иначе. Была в же теле, которое признала своим, чувствовала, что находится все в том же времени. Только теперь казалось, что как бы наблюдает немного со стороны за тем, как живет та, иная. Слышала звуки, запахи, видела все через ее глаза, как через свои. Но не могла, как ранее, воздействовать своей волей на происходящее. Речи, которые лились из уст, были приведены в действие не сегодняшней целью, а нравом той которая соседствовала рядом. Ведунья замолчала, оборвав фразу, как будто из преисподней на свет божий ступила мракобесина. Странно, напоминала испуганного щенка, впервые учуявшего враждебный волчий дух. Напрочь пропали ее отчаянная смелость, благость прокричать вслед дурное, которое налипало на золотой шелк, подобно плевкам, сейчас не хватало духу, чтобы слово вымолвить, оставалось только забиться в угол и поджать хвост. — Нет, нельзя, нельзя тебе… Длинная судорога прошла по телу нищенки, ее продолжало колотить и бросать по полу, даже когда глаза остановились и остекленели, руки и ноги стали вытягиваться, а потом изгибаться, меняя размер и форму. Разделенная тайной, самым своим смутным знанием, которое столь редко позволяло ошибаться, не могла или не желала отрыться. — Толкуете, бабы-дуры? Ну-ну… — Одетый в кольчугу и латы, с нарядным шлемом, государь имел веселый и бравый вид воина, который шел на бранные поля, как на праздник. — Старую ведьму надо бы сжечь живьем, как-то делают в праведных царствах, да вот поход… Нельзя! Пускай, коли так, поживет… демонов порадует… В другой раз смотри, ведьма, не попадайся… Голову отсеку. Вон пошла! — топнул ногой. Девки, еще не поднявшиеся с полу, так и остались, уткнув носы в затейливые ковры, устилавшие светлицу. Творили земной поклон — мерцал едва заметный огонек, который больше напоминал сверкание молний. Оставил смиренный уклад, был огромным языческим богом, который способен вселить суеверный ужас в души христиан. Поднимется сейчас и посохом, словно копьем, поразит ослушавшихся! Старшая боярыня свалилась на колени кулем и зашиблась так, что аж дыханье сперло. Только венгерская шляхтянка, а в действительности, просто самозванка, принадлежавшая к семье, была избавлена от необходимости биться лбом об пол. Шаги — самодержец не ходил, а летал, словно его всегда несло ветром — замерли около невестки. Соня цеплялась за подлокотник кресла, с трудом пробиваясь через перебои сердечные: в духе ли он? Обмерев, смотрела на худую сгорбленную фигуру. Стоял ли за дверью, слышал все? Едва подавила рвотную судорогу и невнятным, каким-то утробным голосом проговорила: — Всякий час, Батюшка- царь, я готова ожидать со смирением… И присела, аккуратно, на западный манер… Вынужденно примеряла на себя роль принцессы, силилась перемениться хотя бы ненамного, забыть прошлое, обычаи и традиции русского народа. Здесь она, образом не москвичка, должна играть европейку, призвать все актерское мастерство на помощь. Тонко чувствовала Ивана Васильевича, ему интересно именно это, находила некие странные духовные тропы, протягивала некие незримые нити. — Ну, здравствуй, плутовица! — в шутке остудился, подходя и небрежно касаясь ее лба. — Здорова ли? Ивашка мой на тебя жаловался — ты-де строптива и молчалива, не сказываешь ему почтения. Мурашки холода пробегали по телу. Знала, что переступит, как через грязь, уничтожит и выбросит, если она ослушается. Как ни смятенна пережитым волнением, думала только об одном: о необходимости немедленно и окончательно завоевать становившегося теперь особенно нужным ей монарха. Для этого есть ее юность, экстраординарность, граничащая с чем-то дурным, и к помощи этого оружия она и прибегла. Специально не подобрав распущенных волос, она деланно накинула шубку. В ее голосе и речах было столько увлекательного, в ней были галантность и куртуазность. Она не останавливалась ни перед какими средствами, хотя бы противными женской стыдливости, лишь бы расположить к себе. Пока в милости, бояться нечего и некого… даже царевича. Испытала удовольствие, похожее на то, когда удается какое-то важное дело. Вскинула тонко очерченные брови, закусила губы. Но как ни крути, а отвечать что-то надо… — Не поняли мы друг-друга… — Мой отец, дед осудят меня там, в вышнем мире, однако не накажу, — холодной рукой стянул ей лицо и принялся досматривать. Рассмеялся, и его зубы сверкнули в ярком свете факелов. — Не проста, много жаждешь, а еще больше держишь в своей тени. Опорой будешь супругу венчанному. Искал ему горлицу, подобную ушедшей Анастасии Романовне, светоч Божий, да наследник не таков: бушует страсть властолюбия и самохвальства. Заклюет девицу, беленькую да чистенькую! Ты не похожа них, змея, распотешила меня своими ужимками латинскими. Что хочешь, гребешок аль заколку какую, пряники медовые, печенья восточные, боярин выдаст. Гудела Москва, зрили отряды в черных, развевающихся на ветру словно вороные крылья, одеяниях, наводящих на прохожих страх. Каждый, кто видел всадников, бежал к обочине и крестился. Жалкий старик, чье тело прикрывало лишь рубище, высокий, но худой, словно бы изможденный, с испитым лицом закоренелого постника, подбежал к коню опричника и, схватив его под уздцы, громко кликушествовал: — Господи! Услышь молитвы наши, спаси народ православный от геены огненной! Чую, идет погибель! Кайтесь, православные, и да услышат небеса! Человек государев злобно сплюнул. Он знал, что слова сии обращены ко всем, но в глубине души чувствовал, что погибель идет от руки его и таких же как он сам, и от этой мысли, понимая где-то грехи свои, Федор догадался, что старик обращается именно к нему. Белея от гнева, словно его заставили оправдываться, поднял толстую плеть и наотмашь ударил ею. Это совсем глупо. Разве его удача, в которой сиял — это не знак Божий, знак того, что не в чем каяться? Лохматые торговки с кричащими голодными младенцами на руках, и калики перехожие с грязными ступнями, и те, чей облик обезображен с самого рождения, слепые, калеки с отростками вместо членов, прокаженные с перекошенными либо потемневшими ликами злодеем, палачом именуют. Мол, противен Басманов Господу. Но лишь только потому, что сами никогда не решатся на серьезное дело, не пойдут на все ради того, чтобы та сказочная жизнь, вкус которой едва ощутим из златых дворцов, могла бы стать настоящей жизнью. Вся эта чопорность, ах, она угнетает. Все эти бесконечные правила, вся эта напыщенная гордость, показное ханжество. Молитвы, службы… Как Господу может быть противна природа? Как Ему может быть противна красота, молодость, богатство и долгая жизнь собственных детей? Поп, если он узнает всю правду, если сможет увидеть дальше собственного носа, тут же сойдет с ума. Ему и многим другим никогда не понять истинных целей. Вернее — всего одной цели, игры, которая вела и вдохновляла. — Эгей, расступись, чернь безродная, покуда меч мой не поразил ваши пустые головы… Соня брезгливо передернулась и с тоской поглядела на молодого мужчину. Все, все, рано или поздно, повинуются сердитому царскому окрику: «Чего стал как вкопанный?» — и тычку посохом. В сумерках пожаловал к ее Варваре долгожданный друг. Облобызались многократно. Ловко схватил ее толстую длинную косу и какое-то время поглаживал ее. Наконец, подумав о чем-то, быстро распустил пышные волны. Тогда он прижался к этим волнам и вдыхал аромат трав, исходившего от локонов, увлек жену к себе, захватывая перси, плотно обтягивающиеся дорогим сарафаном. Хохотнул во тьму «Не скучай, матушка, Софья Васильевна!» и словно кошка взобрался на ветку дерева, оттуда прыгнул на забор. Не она — Батори — показала ему язык. И, действительно, беды не застыли на пороге. Пал жеребец под властелином. Конь был зело красив. Седло позолочено и украшено сафьяном, серебряные бляхи скрывали бока и грудь лошади. Едва очнувшись, тот взбрыкнул было, но все, что он мог, это бить по воздуху задними ногами да коротко, мучительно ржать, потому что хворь не давала противиться, и яд был слишком крепким для того, чтобы конь, даже обезумев от боли, мог устоять. Цезарь дернулся и в очах плеснулось бешенство, холопы покачнулись от его рыка, он едва ли не насмерть забил боярина Ромодановского тростью только за то, что тот в сыске крамольника не преуспел.