Страшные сказки

— Ах, Матушка-государыня, пойдем, пойдем скорее… Фрейлина, зажатая меж двух толстых москвитянок в дорогом узорочье, кажется, была очень недовольна этой прогулкой. Оставшись хозяйкой во дворце, царевна не спешила проводить время в рукоделии, чем славились русские княгини, не пряла пряжу и не вышивала золотыми и серебряными нитями рушники. Она со смехом вспоминала мамок и ближних боярынь, которые еще вчера досаждали ей нудными советами и учили держать в руках спицы, теперь же старались подлаживаться. Боярыни всюду старались поспевать за Софьей Васильевной, которая, позабыв про степенность, носилась по лестницам дворца так, как будто это были горные тропы. Особую радость ей доставляла возможность вырваться из ненавистного терема. Из дома выходить разрешено только в церковь да в сад, что вокруг хором, да и то под присмотром старой няньки. Так-то оно так, но с отъездом Ивана не признавала ни убрусов, ни богатых шубок, неслась в молодецком кафтане, который был к ее длинной, тощей фигуре настолько ладен, что броско и выгодно выставлял прелестные места и прятал совсем ненужые. Рядясь, выходила, казалось, так меньше страдала, когда притворялась юнцом. Тогда она не тосковала. Грешно сознаваться, но… От Бога все равно не утаишь ничего. Однако на уверения брови так сурово нахмурились, губы так неприступно сжались, а в очах всколыхнулось столько мрака, что Варвара приняла за благо просто идти следом. Она метала сердитые взгляды, краснела, молитвенно шептала, но сказать ничего не могла. Не ее это дело, засмеют, осрамят! К тому же была занята тем, что пыталась натянуть на лицо сбившуюся фату, оправить душегрейку, надетую на богато шитый сарафан, расправить часто низанные ожерелья. После утреннего бдения в белесоватом рассвете утихли мирные, молитвенные благовесты. На московских улицах по бревенчатым, омытым утреннею росою мостовым, окаймленным высокою травою и репьем, тихо, степенно расходятся по домам труженики, одетые в зипуны и однорядки — строгие, задумчивые. Женщины в длинных ферязях бредут молчаливыми вереницами, опустив глаза долу. Каждый представляется сам себе лучше, твердо верит в то, что его дело сегодня вернется приумноженным. Едва огородами шмыгнули в первый проулочек, Варя издала вздох бесконечного облегчения, в котором слышался страдальческий стон, и, промокнув платком левый глаз, посмотрела на госпожу с признательностью. Та улыбнулась в ответ верной служанке и ближайшей подружке, пособнице приключений. София медленно прошлась по палате, остановилась возле окна. Старухи накидывались на нее, порицали ее поступки, ее неслыханную смелость и прямо в лицо объявляли ей, что пути из нее не будет. Молодые завидовали ее необычности, тому, что она без всяких заслуг с своей стороны, неведомо откуда пришедшая, сразу оказалась в фаворитах. Пожалуй, да, вела себя не очень осмотрительно, но тому была весомая причина — от умилительности и сострадательности бросалась на ложе и билась в исступлении, кусала руки и царапала их неимоверно, щелкая своими острыми зубами. Она мучилась болями, выходя из порочного экстаза, которого так сильно жаждала. Но если музыканты-цыгане принимались играть свои дикие мелодии или же на охоте она вдруг чуяла запах медведя или лисицы, ее отреченность исчезала в тот же миг. Черта, унаследованная от ее происхождения и от дурной звезды. О ней много шептались, но она так и не нашла окончательного подтверждения. Черта, которую могла признавать в себе, в Батори, или не замечать. Или воспринимать как свое законное право наряду с другими правами. Ноздри её дрогнули, щёки зарделись румянцем. Должна была держать ухо востро, обдумывать каждый свой шаг, каждое слово, чтобы не нажить себе лишних и опасных врагов и чтоб, напротив, приобрести кое-каких приятельниц. Впрочем, она оказалась неразумной и рассудительной. Венгерка пыталась вырваться на свободу. Она тайно писала своей матери. Анна в ответах упрашивала терпеть, убеждала в том есть долг христианской принцессы, испугалась скандала и возможного разрыва договоренности. Шляхтянка ненавидела избы, родное для Сони, эти деревянные гробы, в которых она была вынуждена прятать свои чары и молодость. В ее тогда озлобленном сознании являлись планы мщения, которым восставала двойница. Поэтому, когда их драгоценный муж и царь отправились воевать, характер не мог не проявиться. Разные слухи летели о «мадьярке». Стройная и прямая, черно-белая, представлялась раннею весною, когда деревья торчат на небе безнадежными палками, в общей этой смазанной картине весенние проталины можно отличить только по тому, как хрустел, рассыпаясь, снег. Но весна приходит, пусть и такая… Да и беды нет, детям поиграть, авось ягненка это поднимет, исцелит бедолажного. Прикладывали чудотворные иконы и золотые оклады. Дядька Захарьин едва не терял рассудок от отчаяния, приговаривал неистово, брызгая на парчовый воротник слюной: — Хворает, голубь… Не посмотришь ли, молвят, кудесница ты у нас? Она была в своей власти, потому с любезной, терпеливой полуулыбкой дождалась, пока отрет боярин пот с шеи и промямлит, как всегда, заливаясь краской от пристального взгляда. Хрупкий, юноша удался ни в мать-красавицу, ни в отца. Его лицо было бледно-серым, дрожали ресницы словно у отрока, и то и дело потуплялся, кротость от природы его случае помножилась на крайнюю набожность. Все силы отдавал святым местам, в кои паломничал, строгий пост соблюдал, скромную одежду носил, за глаза монахом называли, а звон колоколов вторил каждому движению его нетвердых шагов. Плечи Федора — угловатые, сухие — опускались пред ликами, взирающих с икон, словно под тяжестью нажитых грехов, которых у него не было и не могло быть. О нем думалось почти без злости, напротив, с печальной, сжимающей сердце жалостью, почти приятной, как грустная песня. — Новгород разорили… Лучше бы Государь — батюшка меня казни мучительной предал, аки пса дурного, чем такое терпеть. Как справедливость может быть злом? — воскликнул и взглянул на нее с такой беспомощностью, что ей захотелось немедля схватить его в объятия и прижать лицом к своей груди, как мальчика. Но она лишь слегка погладила его напрягшееся плечо и сказала: — Время сейчас такое, надо ради блага Руси… Но, запомни, не бойся… никогда ничего не бойся! Его голос теперь дрожал, как и руки. Стиснул их каким-то безотчетно-неистовым жестом, будто пытаясь таким образом унять предательскую дрожь. Соня обняла, притянула за шею и коснулась его чела, а когда он напрягся, тихонько шикнула, как бы избавляя дурного сна. Сердце у него билось, выпрыгнуть из узкой груди хотело. А он глаза закрыл, и не дышал, и не двигался, чтобы это мгновение на века продлилось. Ей передали, что плохо спал ночью, а утром тяжело встал, не мог долго надеть чистую рубаху и устало садился на кровать, заходясь тягучим долгим кашлем, что не пил совсем воды из кувшина, чтобы промочить бледные, синие губы…. Пыталась приласкать и утешить, но, совершенно внезапно, испытала чувство стыда и тревоги, тоски, и отчаяния — это излилось коротким, едва различимым стоном, хриплым и мало похожим на голос. Диким водоворотом хлынули образы: мучительный, страшный голод не утолить ибо это был голод не плоти. Неистово алчущий насыщения, он жаждал обратить белое черное, заставить пасть того, кто чище, совестливее, невинее, добрее, смиреннее и, не скупясь, оделяет грошиками сидящих в репье у канав нищих, полунагих, юродивых, убогих, исттравить мраком, отдать его своему первобытному культу, несущему остальному человечеству одну лишь боль и хаос. Того, кто привыкший быть невидимкой, не накричит, не поднимет руку и не скажет злого слова, только большие ясные глаза обратит. Ощутила себя в темной степи среди огней костров, рвущихся ввысь, над пропастью, над огнедышащей бездной, извиваясь от наслаждения и от ужаса в хватке руки, протянувшейся к ней словно бы с самого неба… Ее грудь и живот тяжело вздымались, дырявила летник ногтями, подумалось ей, она совершенно не может взять себя в руки, не может обезвредить трансильванку. Это был провал, разгром по всем фронтам… Нет, можно, конечно, гордо заявить: «Прекрати вмешиваться в мою жизнь. Ты ни во что не ставишь личное пространство», но укоротит ли заявление Батори? Если и дальше так пойдет, превзойдет Мортишу из «Семейки Аддамсов»! — Не дашь проводишь ли меня в сад? Душно что-то! — накрыла его ладонь своей. Словно раздумывая — можно ли — Федор робко взглянул на нее и, понял, что она совсем не гневается на него, кривого, бесполезного, увядающего, еще не успев цвести, не то, что все в округ, не то, что его родитель, от которого даже земля пламенеет. Все же решил прогуляться с названной сестрой. Иоанн Васильевич сидел на возвышенном месте суровый, неподвижный, опершись на свой из слоновой кости посох. Золотой с малиновым шитьем парчовый кафтан облегал его высокую, немного сутулую фигуру с гордо поднятой седеющей головой. Он совсем не был похож на мудрого судью, разбирающего, кто прав и виноват. Вид цезаря говорил скорее о сознании им своей правоты, непогрешимости и силы. Пускай седой волос упрямо топорщится из-под его черной бархатной мурмолки, пускай морщины избороздили его лицо и явно обозначилась сутулость — владыка Руси одинаково загадочен и страшен для своих врагов, карает грешников, как-то было и встарь. Что там в северной тверди баяли?! Мол, не склонятся, хоть и нарушено вече, но душа осталась вольной, не побороть ее палачам московским? … Ха-ха, пусть молят Бога, чтобы он поскорее послал им смерть, уже и перестали проклинать, невмоготу им. От людоедства свершенного, его размаха, и самые ближние, и ведь именно князь Вяземский когда-то предложил создать дружину, которая сумела бы грызть ворогов подобно злобным собакам, именно на нее воздавалась обязанность выметать смуту из отчизны погаными метлами. Теперь война, богомолье, и невеселые гульбища у царя, равносильные пытке. Надеялись-то на земли, поместья государевы, накопить себе богатства. Печальное было в том, что сейчас сомневался в целесообразности опричнины. В народе не очень-то и хулу возводят, лихо берет он над своими холопами, по наговору казнит их и предает огню, и, ведь, всем языки не отрежешь! Черный люд ропщет… горе близится, беда повисает над престолом.Опричники? Не доверяет земщина, считают приспешниками, преторианцами, по их стараниям кровавым самодуром представляется. Надо бы уступить чаяниям, измену отыскать… Не далеко ходить: имя Христово губят, удаляются от службы, позволяют невозбранно Литве, крымскому хану, немцам терзать Россию. Согрешили бояре. На веки вечные запятнали себя. Тяжело бороться монарху и с внешними врагами, и с внутренними. Тяжело! Ах, можно бы поверить своему дитяти, попечителю о будущности, который не уставал нашептывать о крамоле, повторял, что главные мятежники притворились. вползли в государя ядовитыми аспидами и ждут часа, чтобы отравить его сильное тело; их льстивые слова, словно путы, стянули гпо рукам и ногам, и что будто бы настало время для того, чтобы отринуть от себя вредных льстецов и сбросить тяжелые колодки. Доволен старшим сыном, пакостником и ловким разбойником. Они испуганными цыплятами, на потеху всей челяди, бегали по двору, когда царевич выходил из дворца. Не ведая стеснения, он мог затащить в подклеть какую-нибудь мастерицу, в удали превосходил даже великовозрастных верзил. Что до Иудства, так пал конь ведовством опоенный! Кто на орды налетал, и сметал их, как ураганом, и сбивал в кучу, из битвы выходил целехонький, дрался лучше всех? Басманов…