Страшные сказки

Молодой, красивый, Федор Басманов вступил в первый круг ада. С боярина сорвали шапку, сняли кафтан, но не каялся стыдливо, не прикрывал боязливо руками свое голое тело. Рот его щерился, виднелись белые зубы, точно как у лисы, да, изломан, изувечен, но черти пляшут в темных глазах. Самодовольный, заносчивый, не желающий понимать, что все кончено. Такой не будет висеть на дыбе с вывороченными руками под самым потолком и корчиться от боли. От плоти и крови был гордым и не позволил бы никому над собой смеяться. Попробуй — и будешь вылавливать собственную голову в ближайшей канаве, этой самой головой думая, что еще легко отделался. Знал, что месть не будет мгновенной. Нет, палач тешится ею долго, смаковал каждый ее глоток, как сладкое рейнское вино. Сыск заставлял раскидывать умом, копаться в догадках, читать в стоне, плаче, причитании, в обезумевших воплях пытаемого недосказанное им, скрытое, но самое нужное. Правда, зачастую приходил домой усталый, раздраженный, ворчал на жену и дочь, не добившись толка от пытаемого или оттого, что тот во время пытки «умре». Не любил Малюта твердости пытаемого, никаких мучений не страшившегося и умиравшего с проклятиями на устах. Это вселяло не только досаду, но и страх. Эти упрямцы даже во сне его донимали, не отступая от него, уже будучи мертвыми. Смеются стеклянными очами… Издеваются! Верно и ему, Федору, такая судьба… Пусть и дальше жгут огнем, за ребра цепляют, не станет на колени, не наречет мнимых сообщников. Опричник дьявольски хохотал. Не мог даже упасть и стоял, окаменев, как сталагмит, и сквозь лед были видны застывшие синие уста. Плоть уже вся сокрушена язвами. Конец, действительно конец… Вместо тихой, мирной заводи — бушующий поток, низвергающий то, что казалось незыблемым. Стало опасно с другими такими же вельможами не только дружбу вести, а даже и слово молвить на людях. Во дворце ли, в приказах ли, даже в храме, на улицах и площадях от друзей отворачивайся, прикидывайся невидящим, неслышащим, чужим, незнакомым. Бессердечным всегда слыл. Лишь бы самому было хорошо, а как другие — Бог спасет. До них тебе и дела нет. Грешно так-то! С юности подучен ловко врать, и клятвы сии ради успокоения цезаря. Предал ты, Владыка, того не зная, одного из лучших, самых близких своих холопов. Ходил пред войском и не причинил никакого бесчестия, только славные победы одерживал во славу благую… И так не один год и не два, но много лет трудился в поте лица, с терпением трудился вдали от отечества, мало видел детей и жену свою. В далеких городах против врагов боролся, многие нужды терпел и болезни… Но для тебя, царь, все это ничего не значит, и нестерпимую ярость и горчайшую ненависть, паче разжженные печи, являешь к рабу. Сердце твое пепел! И жизнь твоя презреннее грязи! Но не думай, не хвались будущем — сын, ясный царевич, убивец с душой прокаженной, как и все подле трона златого. Как и Федька… был. Прощай, молодость. Нет возврата былым чувствам радости и любви. Все рухнуло, обмануло! Завело в тупик! Его предприимчивый ум, который с такой радостью устремил бы свой полет сквозь века, был заключен в тесные пределы, как орел в клетку. Не казней терзался, тем, что не сдюжит; над этой мыслью он бился, выворачивал ее на все лады и, если можно так выразиться, впивался в нее зубами. Стенать на потеху зевакам? Твердость, все это время сопутствовавшая на пути, злорадно усмехнулась, и в опустевшем разом черепе осталась единственное «Лишь бы Варю смотреть на позор не пустили…» И утешения не сыскать, ибо чужды были какие-либо религиозные препоны, во зло верил больше, чем в святость. Но и тот, черный, лукавый, не помог… или все-таки помог? Осторожно омочил губы. Вино было сладким-сладким, яда не чувствовалось совсем. Хотя кто скажет, каков он на вкус, яд… какова на вкус смерть? Басманов только видел Ее — в своих пышных нарядах и драгоценностях, ступала так по-королевски, что была уверена — ею будут удивляться, где бы она ни появилась. Люди превозносят за ее смелость и щедрость, временами боятся. Латинянка предпочитала забывать об этом или просто бросала вызов судьбе, абсолютно уверенная в силе имени Батори и воздействия ее собственных чар. Изменилась фрейлина царевны. Похоронила любовь свою, прежнюю жизнь и гордое имя. В постах и молитвах проводила она ночи и дни напролет в темном, пахнущем плесенью углу, забыла, что такое ясный свет и радостная улыбка. Тяжкое горе давило на эту молодую женщину, не могла вынести посрамление, заточение и гибель супруга. С каждым днем растворялась ее прежняя красота, от некогда прекрасного облика явился иной — бледный, исхудалый до костей, силуэт. Если бы в челядне не было так темно, то можно было бы заметить сидящую в углу, бледную, как снег, беспрерывно осеняющую себя крестным знаменьем дрожащею рукою. Некоторые попробовали ее успокаивать, но чем тут можно было успокоить?! — Я хочу уйти… вместе с ним… Мне так худо!.. Лучше не будет! Грех лютый, конечно, да не можется мне… — тихо, с дрожью в голосе прошептала Варвара. — Очнись, пожалуйста! У вас дети, и кто защитит, как не мать?! Во дворце овечек нет, только волки! — урезонивала госпожа, сначала мягко, потом сурово. Но нет, огромное, холодное, тяжелое, как пудовый камень, давило грудь бедной вдовы, но ни одна слезинка теперь не выкатилась из глаз ее, и всю ночь напролет провела она в этом страшном состоянии. Красная, опухшая от слез, в которых теперь выражалось и отчаяние, и тоска, и глубокая ненависть, она ушла в к себя, дав ясно понять, чтобы ее оставили в покое, что она никого не хочет видеть. — Буду молиться до тех пор, пока Господь не простит меня и не возьмет с этой страшной земли, где одна только мука, один ужас… Не поминай лихом, государыня! Соня побледнела. Лицо ее, перекошенное злобою, стало таким страшным, что любой не мог не пожалеть от всего сердца о том, зачем встретил. Мороз, ледяная вьюга и вино были причиною тому. Ее обуяла какая-то безысходная тоска, и казалось, что весь мир потемнел и все ростки жизни погасли в душе. Как бы одеревенела от всего пережитого. Ощущала себя неестественно циничной, материальной для Средних веков, эпохи, когда страстно любили и также страдали. Знакомый с детства мир пропагандировал комфорт, эксплуатацию новейших достижений, отлично дополняющих уязвимость, потребность в помощи и заботе, нашу зависимость. Средневековый мир был гораздо менее надёжный, чем будущий. Клубок истовости и романтики, женоненавистничества и подвигов, детской смертности и взрослой жестокости, благочестия и поэзии, глупости и поиска истины. Здесь принято налагать на себя испытания по умерщвлению плоти, не обращали внимания на кровоточащие раны, лишали себя сна или спали на голой земле… Если в этом и была определенная философия, то ее логику Соня решительно отвергала. Первые мужчина и женщина были осуждены на труд и на боль. С тех пор мужчина должен был в поте лица трудиться, добывая пропитание, а женщина — в муках рожать детей. И подруга готова была сейчас лечь на плаху, чтоб только на одно мгновение увидеть красавца Басманова, чтоб только шепнуть ему, что она неизменно всю жизнь только его одного и любила, чтоб попросить у него прощения в вольных и невольных перед ним обидах, чтоб последний раз поплакать на груди его. Но никакой ценою, никак не добиться этой минуты свидания. Ах, не искусственная трагедия, а подлинная драма; не притворные страдания, а страдания настоящие. Никто не застрахован в правление Иоанна: по окончании службы идешь не домой, ужинать со своим семейством и спокойно лечь спать, чтобы завтра начать сначала, а в тюрьму, где ждет палач. — Вернись, немедленно вернись! — крикнула так злобно, как никогда не решилась бы говорить с несчастной. Но так просто ее не остановить. Схватила, развернув боярыню за плечо, отстранила от себя и, подавив короткий вздох сожаления, рубанула ее по горлу ребром ладони. Слегка, жалеючи… но для тонкой шейки хватило. — Неси в покои, — указала Молчанову. — Скажи — сомлела-де, поверят! Она тихо бродит по спальне. Свечи не зажгла, и комната освещается только лампадой, теплящейся перед иконой Богоматери. Стан кажется меньше; длинные черные волосы распущены, падают частью на плечи, и профиль, окруженный ими, как рамкою, выглядит от контраста очень бледным; огромные глазные впадины обведены тонкими, гордыми, приподнятыми к вискам бровями. Комок рыданий сдавил горло, из глаз потекли крупные капли, оставив на щеках две длинные дороги. Слабо, непослушным движением убрала волосы с лица, огляделась, в лихорадке, будто спросонья. Провела руками по телу, ощупывая себя. Сначала показалось, что совершенно раздета. Но, присмотревшись, убедилась, что завернута в какую-то неизвестную ткань. Ткань была на ощупь почти как кожа — очень тонкая, так что касаясь своего тела через эту ткань, будто бы касалась собственной кожи. Чудовище, монстр! Казалось, что бедняга разделена на несколько частей. Одна живет боязливо, а другая все больше походит на ужасную фурию. Где-то между этими двумя крайностями находилась, лезущая, куда не следует. Едва не лишилась чувств, когда увидела, как из металлического ящика с хитроумным замком появилась та самая книга, полная рецептов, которую без спроса взяла у двойницы. Изящная рука, которая принадлежит ей самой, погладила эту книгу, как книга осторожно раскрылась… Похоже на то, что стала немного ведьмой — в том смысле, что ловка в снадобьях. Некоторые рецепты из этой книги были очень и очень непростыми. Но эти непростые рецепты позволяли создавать вещества, которые обладали невероятной силой. Она бегом бросилась к своей постели, сбросила платье, вся дрожащая, похолодевшая закрылась с головой одеялом, и в ее мозгу проносилось: «Убийца! Убийца!» Лежала съежившись, не двигаясь, и все прислушивалась к этому слову, и казалось ей, что это не в ее голове мелькает — откуда-то извне идет звук, что вся комната, весь дом полон этим роковым словом. Она легла лицом в подушку, закрыла уши, но гудело по-прежнему. Заподозрил ли Иван Васильевич невестку? Нет, он был слишком занят надуманной угрозой, а иным догадаться смекалки не хватит. Не знала, можно ли, однажды повстречав человека, которого ощущаешь таким близким, одновременно ужасаться его нравом? Как оказалось — можно. И близость с опричником — это чувство той же силы и тех же масштабов, которое было между ним и Софией. Их нельзя сравнивать, но это — две стихии одинакового порядка… Учись, девочка. Когда собираешься на казнь, как на свадьбу или танцы, в решающий миг лучше зажмуриваться, дабы не портить себе настроение. До и после — глазей, сколько угодно, ликуя от острейшего ощущения: вот приговоренный, вот его труп, а ты — живая, восхитительно, волнующе! Но сам момент — пропусти, чтобы не алкала Батори, а то еще приснится, к тебе заберется. Не мало удивила своей покорностью. Юный царевич срывал с себя одежду с яростью ратоборца совсем не для того, чтобы ринуться в лихой бой, а затем, чтобы отведать диковинного напитка. Батюшка жену новую изволил принять, Марфу Васильевну…а ему, что, скучать? Золотая парча ликовала, она трещала под мощными руками, разлеталась во все стороны, будто бы сама собой срывалась с плеч. Однако, вопреки ожиданию, лежала необычайно спокойно. Черства, словно дно помертвелого колодца. Низко, едва ли не над самым лицом, завис серый, в мелких трещинах, потолок… Дракон свился в кольцо, вот он кусает собственный хвост. Он жил на болоте. Над этим гиблым местом всегда стелился, как кости, густой туман. Этот туман иногда приходил в деревню, тогда ее старосты искали новую девушку, чтобы умилостивить гневливое божество. Когда они собирались, тянули жребий. Короткие соломинки и одна длинная. Длинная — значит почетная. Они убеждали в этом себя, а особенно — ту, кому она доставалась. Выбирали из красивейших дочерей, отводили на край болота и оставляли одну. Для того чтобы обреченная на гибель не избежала своей великой участи, ее привязывали, обрядив на последок. Всегда к одному и тому же дереву, вокруг которого все было выжжено огнем. Легенды не говорили, как змий берет свою жертву. Может быть, он набрасывается на нее незаметно, а может быть кружит, приближаясь, вдыхая запах ее страха, агонии, наслаждаясь властью над ней и над местными крестьянами. Неизвестно, как дракон поступал со столь высокой ценой. Сжигал ее своим дыханием, а потом уже тащил в свое логово. Или разрывал на месте. Ветер пригибал к земле пожелтевшие травы. Деревья уже потеряли листву и тянулись к небу. Казалось, те деревья молят небеса о прощении для всех, кто жил в тех краях. Смиренно просили и о драконе, и о тех, кого ему отдавали, и о тех, кто тише, чем испуганные мыши, жались к печкам в обрядовые ночи. Соня, искавшая убежища в деревне, пошла в церковь вместе со всеми, испытывая тяжелые взгляды матерей, прикидывавших, можно ли откупиться ею, никому не известной и поэтому никому не близкой… Никто из принцев не решался даже приближаться к тем границам, которые еще в незапамятные времена принято было считать домом дракона. Чувствовала резь от путов, и сжимала рукоятку ножа. Тварь хлопала крыльями, следы перепончатых ног заполняла вода, сжигал листву на редких болотных кустах. Когда он приблизился, подошла и... Да, равносильно кончине, медленной, изощренной. Но целовала, не позволяя себе никак оторваться. Густой, пылающий нектар, такое крепкое зелье, что оно распространилось по всему телу до пальцев. Венец откровений, что никогда не оставались после пробуждения. Ступила ли на дорогу к жгучим фантазиям, знакомым только по снам, только во сне? На границе, которую образует свет от пламени свечи и непроглядная тьма реальности. Теперь бы понять, кто дракон, но точно встретятся, если еше не…