Страшные сказки

Малюта Скуратов… Старший царевич никак не мог прийти в себя от потрясения, что выбор государя пал-таки на родственницу опричника. Холоп даже и не надеялся на такое счастье — оказаться в свойстве с господином и повелителем. Иван Васильевич иногда снисходил до того, чтобы приласкать этого рыжего, шелудивого пса. С Малюты было вполне довольно места у ног обожаемого хозяина, достойный только лизать его сапог, а успех этих смотрин… да такое и присниться не могло! Приходилось признать, что не самый умный-разумный, поскользнулся на шелковой дорожке к трону златому. Сие открытие, похоже, потрясло его воображение настолько, что впал в некое опасное умоисступление, бывшее сродни опьянению, когда человек не ведает, что творит. Словно бы поражение переполнило некую чашу и начинает безвозбранно расплескиваться по сторонам. А в этом таится беда, ибо всегда могущественный, поднявшийся до определенных, немалых высот власти, и падение его будет напоминать тяжелое свержение камня с вершины горы. Исподтишка оглядывал новую избранницу и понять не мог, что отец отыскал в этой бесцветной птичке. Вот Кученей, Мария Темрюковна, — это была красавица. По ночам снилась в грешных снах, а днем такого страху наводила на них с братом Федором… Настоящая злая мачеха, как в сказках! И зачем вообще жениться? Вот у всяких там татарей дозволено держать при себе сразу нескольких. Бабы живут во дворце, как рыбы в садке, каждый вечер с нетерпением ждут, которую из них выудят… Смех, да и только! Называется эта магометанская штуковина гарем, у иных там больше сотни разных баб содержится. До чего же удобно придумали проклятые басурманы! Пришел — получил свое. Не надо никуда тащиться по ночам, ежели вдруг приспичит, брать какую попало, давить ее телом, потом обливаясь потом разочарования и брезгливости от грязи, в которую невольно окунулся. А эта девчонка будет небось бояться своих шагов. И какой с нее прок в постели? Может быть, цезарю нравится обучать тихонь и несмышленышей? Он покосился таинственным темным оком, вдруг осветившимся потаенной усмешкою. Нет, взор у нее и впрямь был робкий, застенчивый. Никак не решалась поднять на сватов и жениха глаза, сколько ее ни вышучивали, сколько ни хвалили. И поднос с чарками, которыми Марфа обносила гостей, так плясал в ее руках. Более всего походила на колокольчик, сбрызнутый росой. Сходство усугублялось тем, что точеный, чуть вздернутый носишко покрылся испариной, словно росинками. Ее не на ложе валить, а взять на руки, посадить на колени и шептать сказки в розовое ушко, столь крошечное, что легонькая жемчужная сережка для него и то тяжелой будет. Юный Иоанн поморщился, на лице его появилось выражение неудовольствия, но овладел собою и сказал с послушанием: — Твоя воля, батюшка! Ночь провел почти без сна. Все думал и думал о случившемся. Губы себе искусал от злобы и зависти! Люто ненавидел опричнину, и черные кафтаны государевых любимцев воспринимал точно так же, как язычник длиннополые рясы монахов, — проследит за ними долгим взглядом, а затем сплюнет через плечо, будто с самим Сатаной повстречался. Нужно очистить от скверны дворец, потом освободить от заразы всю Москву и под конец загнать остатки куда-нибудь в дальнюю северную обитель, где и совершить обряд очищения. Нрав у государя ядовит, вот оттого не задерживались лучшие люди и гибли, словно мухи от осеннего сквозняка, и только наследник багрянородный словно выработал в себе противоядие, продолжая крепнуть год от года. Своей широкой тенью он сумел накрыть мелкую поросль новоиспеченных фаворитов и пристально наблюдал за тем, чтобы никто из них не посмел стать ближе к государю, чем он сам. Может быть, и самодержец стал уставать от навязчивой опеки своих слуг. Каждое слово против них подобно острому мечу, который с завидной избирательностью вырезал из дружины самых верных сторонников Малюты Скуратова. Опасным было еще и то, что губить их приходилось собственными руками. Да, все меняется чрезвычайно быстро, и лучше ни к кому крепко не привязываться, чтобы не горевать, теряя. Вон как постарел отец, расправившись со своими товарищами… Жалеет небось? «Ну что тут скажешь, никто его под руку не толкал, как бы ни хотелось, сам так решил», — злорадно рассудил царевич. И в шаге, дабы вырвать последний гнилой зуб у ненавистного воинства, чтобы не дышало оно более пакостным зловонием, попалась она — Собакина. Мгновенно возненавидел названную матушку, и был только один человек на свете, который портил ему жизнь больше. А ну как отравит безбожная латинянка госудреву нареченную? Царевна… она всего лишь царевна, а могла бы стать царицею! Как бы не отнекивалсь шляхтянка, им римским папистам, свойственно глубокое, неискоренимое честолюбие. В поведении находились странности, кажется, верила, что рождена для великой доли, свысока относилась к обычному предназначению женщины: стать хорошей женой и доброй матерью. Тут и гадать не надо, отчего преставился Басманов, красавец надменный, ее полюбник, злодей веселый. Одно дело казнь публичная, и совсем другое — казнь тайная. Если несчастный был крепок здоровьем, он мог промучиться день или даже дольше. Болезненный отдавал Богу душу спустя час, а то и раньше. Ну, а голубке, светику ясному, много ли надо? Гнев кесаря силен, не побрезгует самолично шкуру спустить с виноватого — и живьем. Передали мадьярку стражам, которые повлекли ее прочь. Не знала с кем воевала, с хищниками, натасканным бросаться на любую тень в парчовом одеянии. Рык удесятерил силы, и ее волокли по плитам. Она испытал род противоестественного влечения к этим звукам агонии, влажные глаза выдают замешательство, а ледяная белизна тела — горячность рвений. Панна была, как неведомая страна, неспешно открывающаяся взгляду, словно неизвестный враг, которого надо победить, словно противник, в чьи планы должно проникнуть. Осажденная крепость, в чьих укреплениях следует найти слабину. И дрожит совсем не от страха. Она из породы неподатливых. Пристально изучал ее осунувший, каменный лик. Еще не прочел в нем предвестия поражения. Зато в этом лице он открыл то, что в лучшие дни скрывалось за обычно полноватыми щеками: тонко вылепленный костяк, линии которого выдавали свирепую волю. Сквозь нежную, тонкую плоть основание неукротимой натуры угадывалось, как первоначальный чертеж. Как бы видел ее через много лет, в пору старости. Как у большинства, наделенных особым жизненным даром, подлинный характер будет проступать все ярче, когда станут ослабевать обманчивые черты юности. Нависшая угроза ужесточала ее напор. Коварство сопутствовало их любовной борьбе, одновременно размеренной и страстной, и, словно запретному плоду, придавала сладость обоюдной желчи. Одурманенная, растерянная, с мучительными приступами головной боли, Соня не могла вытерпеть игривости, веселого задора, всюду красочная живопись, петушиная резьба, цветистое кружево, злилась на наивных девок с вытаращенными глазами и еще более — тихоню боярыню с ее лживым обличьем доброй опечаленной няни. Кто, как не он, для усмирения холопок любила применять порку и никогда не расставалась с многохвостной плеткой? Она ненавидела всех… Всепроникающий запах дерева — материала, из которого устроен дворец и многие строения, носивших название «изб»: «середняя» изба, «брусяная», «постельная», «столовая»; над ними высились гридни, повалуши и башенки-терема, украшенные золотистыми, зелеными, красными шатрами наподобие кокошников, избы соединялись глухими переходами, многоцветно застекленными, и сквозными коридорами на дощатом помосте с серебристыми перилами — усиливал ее мигрень. Ее мучили поздравления и торжества, но смех, долетавший в окно с узорной решеткой, и запах чая заставляли ее страдать еще больше. Напрасно фрейлина приставала к ней, предлагая теплое или холодное питье, ягоды или печеное. Уже сам вид здешней роскоши, сулящей приторную негу, вызывал у нее тошноту, как и груды розовых и зеленых сладостей, тонкие духи, размягчающие притирания, коими ее натерли мавританские служанки, разминая тело после тягот пути. Все это напоминало об ужасе ее положения, о том, что она — бесправная затворница и принадлежит самому жестокому принцу, какого породил мир. Конечно, не все способны безропотно подчиняться горькой доле. Горячая кровь заявляла свои законные требования, и начинала борьбу за право жизни. Но как же могла она бороться против укоренившегося и признанного священным и неизменным обычая? Она могла бороться скрытно, под видом нежной кошки, которая выставила вперед острую мордочку и распустила пушистый хвост, жить никому неведомою, от всех глаз скрываемою, тайною. Ей ясны такие вопросы, такие предметы, о которых до сих пор не помышляла ни одна средневековая женщина. Она узнала многие подробности управления, стала интересоваться всеми новостями, получаемыми из различных концов России, проникла в тайны дипломатических сношений с иностранцами; много думала о том, чего теперь должна добиваться ее Родина. Но София… София являла ниспровержение основ и отрицание всех принципов, и религиозных и династических, кидалась даже на самые безумные авантюры, в государстве, раздираемом на части и отданном на милость враждующим партиям, в жилах играла темная страсть. Подлинный злой дух никуда не делся. Он по-прежнему оставался здесь со своей неутолимой алчностью. Витал запах крови и жестоких расправ, несмотря на сильные благовония и ладан, которым она окуривала помещения. — Это ненормально… — их мысленный диалог зашел в крайний тупик. — Сумасшедшая! Нельзя быть плотоядной, столь жестокой в своей злобе. — Просто ты притворяешься, маленькая ведьма! — шипела венгерка, очевидно, не слушая ее. — Фарисейское лицемерие, дабы прикрыть наружным благочестием мелкие грешки и крупные грехи. Приди в себя! Кто нас сможет защитить в этой варварской, полудикой стране?! Муж? Ха-ха, пустить такого порочного, такого грязного самца к себе в постель! — проворчала она, и в голосе ощущалась смесь отвращения и отчаяния. Что правда, то правда. Ведь кто-то кто питается человечиной, загрыз до смерти невесту, ни трепета ресниц, ни былого волнения. Девушка, воплощение юного здоровья и свежести, начала вдруг увядать, словно цветок, на который капнули кислотой, желтела и хирела. Мелькнула мысль: а что, если случившееся с Марфой было делом опричника, что, если он сам или бесстыжая семейка отравили возвысившуюся родственницу, чтобы опять поднять крик: «царство-де в опасности!» — и вознестись на кровавой волне расправ со всеми мыслимыми и немыслимыми виновниками? Но нет, это слишком тонко, слишком изощренно для нехитрой рыжей головы Скуратова. Не надо придавать этому простоватому убийце способностей истинного иезуита. Слишком много для него чести! Был безмерно доволен теми возможностями, которые открывались для него с возвышением своей конкурсантки, он не стал бы рубить сук, на котором сидит. Но кто-то же срубил этот сук… Тот, кто разгадал движущую силу натуры Иоанна: детский, неискоренимый ужас предательства и вовсю пользовались этим, играли на этой струне, чтобы держать монарха в руках. А выбивать признательные показания мастера способны волшебно, просто волшебно. — Мне страшно. Мне надо уйти отсюда, — тверила она. И вот судьба нанесла беспощадный удар. Ее секира грянула нежданно. Это случилось в одно мягкое, ранее утро, когда лежала на боку, щекой на шелковой подушке. Остановить это не в ее власти. Она лишь камушек, катимый водами потока. Расступилась подученная стража, и думные дворяне без боязни затопали на женскую половину. Узнала своего дьявола — подлый, самый гнусный, самый омерзительный! Ясные глаза оставались сухими, а улыбка выдавала удовлетворение тем, как пала Соня. Нет, жестоко изогнутые — скривившиеся — губы говорили скорее о триумфе, чем об удовлетворении. Циничен и расчетлив царевич, напрочь лишенный возвышенности духа, свойственной его отцу. Или все-таки яблочко недалеко падает от яблоньки? Подняла брови, незримо хлестанув получше ременной ногайской плети, и откинула голову. У нее на шее засверкал большой изумруд. Нервы ее были напряжены до предела, словно в страшном сне, и шелест одежды причинял ей муку. Она решила, что тут-то и настал конец, последний час. Была очень слаба. С невероятным усилием добралась до лавки и, уцепившись за косяк, машинально запахнула концы накинутой на нее шали. Впереди мелькнули тени, сверкнуло лезвие и почему-то вспомнились бурные потоки Карпатских гор. Пыталась понять, что кругом, но мысли скользили, как струйки песка в песочных часах. Упрямо взглянула на стоявшего прямо против нее высокого, очень худого человека в черной, щедро шитой серебром ферязи. Его темно-русая борода тоже была украшена серебряно-седыми нитями, серебряная скуфейка покрывала бритое темя. Опять все кругом потемнело, она почувствовала, что теряет сознание, но все-таки оставалась на месте.