Страшные сказки

Иван Васильевич сидел, поджимая под себя застывшие ноги, растерянно водил глазами по темным углам, в которых опять начали копиться некие укоряющие тени. Очи у него покраснели, щеки ввалились. То ли хворал, то ли был чем-то озабочен до последней степени — до той самой, когда не пьется, не естся и не спится из-за какой-то одной горькой думы. Крымский хан несносной блохой покусывал брюхо русского царства. Беспокоил порой так, что огромное тело государства содрогалось от нестерпимой боли. Посылал письма султану, просил образумить своего нерадивого холопа, но тот, через своего любимца посла, в оплату за оказанную милость требовал вернуть Казанское и Астраханское ханства мусульманскому миру. Тогда в присутствии пашей объявил, что выпорет султана отмоченными розгами, а непослушному мальчишке Девлет-Гирею надерет уши. Ответ не заставил себя ждать: крымцы с тьмой-тьмущей воинов заявился в пределы московского государства, отправив вперед себя гонцов с посланием: «Я пришел, чтобы тебе сподручнее было рвать мне уши». Хан оказался ловок, свое огромное воинство он вел по просторам Руси с той проворностью, с какой зрячий движется в толпе слепцов. Нигде не был узнан, но с каждого города, где он появлялся, отсылал русскому государю гонцов, которые неизменно тревожили единственной фразой: «Великий крымский хан повелел сказать тебе, самодержец, что он в твоих просторах и прибыл в твой дом, на Русь, за твоей головой!». Посланники знали, на что шли: сами они принадлежали хозяину, а души оставались за Аллахом и потому, посаженные за дерзкие слова на кол, они умирали спокойно, с тем чувством, с каким отходят в лучший мир воины, выполнившие свой последний и самый главный подвиг. Смотрел на искаженные болью лица и ставил в пример боярам несломленных. Желал таких же слуг и упрекал сподвижников в неверности и в нелюбви к своему монарху, лукаво забывая, что сам казнил псов верных, черных. А велика земля, нечего сказать! Такую ширь не окинуть зараз взглядом, даже если взобраться на самую высокую колокольню. Куда ни повернешь шею — всюду держава, начинается невесть откуда и в бескрайность уходит. Татары преодолели засеки, подобно духам, лишенным плоти, сумели воспарить над вспаханными полосами и вот сейчас, обретя существо, представали вестниками смерти. Воеводы-изменники, призванные в помощь государю, сумели убедить, что к столице подходила не орда, а необученная группа дикарей, которым достаточно погрозить нагайкой, как они лихо разбегутся по аулам. Майская жара была такова, что сняла с ратников броню и выставила их тела под знойное солнце. А на следующий день, окружив Москву, враги подпалили опустевшие предместья. Горькая весть острым жалом врезалась во врата дворца, встряхнула привычную размеренную жизнь его обитателей, и тремя днями позже готовили навстречу «окаянному басурману» полки. Старший, багрянородный, хвалился выйти, предотвратить полон, отрубив хвост тьме. С балкончика, на котором стоит, видна домашняя склока. Сощурившись с любопытством следит за ней. — К мокрому теленку и муха льнет. Что-то Феденька, ангел мой, страхом не терзаешься? — наследник цеплял плечо брата. Очнувшись от своего молитвенного забытья, медленно повернулся. Кротость и величество, жертвенность, как у древних христан, гонимых римлянами, сияли на челе его. Напрасно родитель старался приучить к государственным делам. Если не к участию в них, то хотя бы к присутствию на разного рода важных событиях и церемониях. Конечно, отец должен был обращать внимание на сына, должен был воспитывать его так или иначе. Облаченный в монашескую рясу, устало покачал головою, вздохнул: — Зачем страшиться? В годину испытаний крепиться духом надобно, воздерживаться даже от видимости зла… — Где уж тебе! Где тебе устоять против коварных язычников?! — презрительно фыркнул юный Иоанн. С ним такое частенько бывало в последнее время: он спохватывался, он оглядывался на совершенное и то дивился, а то и ужасался тому, что оставалось позади. Говорят, некоторые люди разгуливают по ночам как бы во сне, а утром, услышав рассказы о своих похождениях, глядят на рассказчиков недоверчиво: мол, быть того не может! Полуночница, или, говоря учеными Бомелиевыми словами, сомнамбулова болезнь, порою посещала ум. Все чаще приходится твердить самому себе, что нельзя иными коврами устлать подножие крепкого трона, кроме кровавых ковров, — но он устал, Боже мой, как он устал их настилать… Эта безусловная власть, к которой он так рвался, которую так старался укрепить, — она стала чудищем, призраком, мраком его ночей. Карают, карают небеса! Можно ли успокоиться, когда у тебя один — развратный гуляка, а у другого весь свет — в монахах, в странниках да в юродивых. Поглядели бы, как венценосные дети в иных странах к престолу готовятся. Личина пономаря у детища благородного есть посмешище перед народом. Имя победителя пишется на камне, а титло отца отечества запечатлевается в сердцах. Летописцы-де на то есть… Знаем мы этих смиренных врунов, скрипящих перышками в тиши своих келий! Тот царь, который добр к монастырям и церквам, который жертвует на них без счета, — тот в истории прославлен будет. А если кто начал не только на Бога надеяться, но и сам не плошать, — того тихий монашек, ничтоже сумняшеся, так пропишет, что, прознав сие, со стыда сгоришь… да уж на том свете, когда поздно что-то исправлять. Словно бы погас некий последний светлый лучик, кругом воцарилась кромешная тьма, полная чудовищ. И кто были те чудовища? Самые ближние, самые дорогие его сердцу люды — сыны разочаровали. Снова обманули и предали его именно те, кому он доверял более прочих… Тяжело дышал. На лбу его выступил пот. Нраву угождала одна лишь Софья. Оно, кончно, плохо — на дыбу невестку чуть не отправил. Воистину — налетела злым коршуном, оставила от птички одни только перышки. Эта картина — огромная хищная птица бьет загнутым клювом малую птаху — вдруг настолько ясно вырисовалась в воображении. С Марфой не заладилась с первого дня, что участь царевны ее никак не устраивала. Она как бы страстно желала быть значительной, ненавидела, жаждала отомстить, что перешла дорогу к престолу. Но ведь трансильванка не дурища, а? Станет, ведь станет она непременно царицею, надо только подождать. Всплыхнула кострищем, но ноги вдруг подкосились, и она упала. Подняли, усадили в кресло, терли виски душистой водкой. Боярыни не могли справиться с разбухшей после дождей деревянной рамою малого окошечка, кое-выходило во внутренний дворик и было сделано нарочно для проветривания. На прочих-то окнах переплеты были свинцовые, литые, никогда не отворяемые. Кликали кого-нибудь из мужской прислуги, однако никто почему-то не отозвался. Сам цезарь был потрясен и устыжен: видано ли, младенца во чреве едва не угоробил! Надо бы примирить с ней Ивашку. — Жалую я тебя, моя невестушка, платком вышитым, — протянул Иван Васильевич девушке рукоделие, — носи его и вспоминай … Есть у меня для тебя еще один подарочек, ты не смотри, что он мал, такой дар и большого имения стоит. — Подошел рында, в руках он держал золотой поднос, на самой середине которого лежало серебряное кольцо с камнем-самоцветом. Государь взял перстень и протянул его. — Вот тебе, сударушка, за радость великую. Покажи мне свои белые рученьки, дай я на пальчик перстенек тебе надену… В небе повис огненный столб над самым боярским усадьбищем. Юродивые плясали и плакали. Калики перехожие предрекали войну. Бродяги — конец света. Хмурые старцы из деревенских — голод. В ту ночь она плакала. Зная, что нельзя тереть глаза, чтобы не покраснели, нельзя всхлипывать, чтобы не услышали и донесли, нельзя даже уткнуться, как маленькая, в подушку, чтобы та не была мокрой. Нет, Соня плакала молча, беззвучно, горькие слезы катились по щекам, стекая на разметавшиеся по подушке волосы. Беременна… ждет, ждет ребенка! Чувствовала холод от пола, от стен, от ветра, пробиравшегося в щели, от собственного нутра. И единственным источником тепла в этом чужом и промозглом мире была рука, касавшаяся своего живота. Ее очень беспокоила неспособность полюбить самое родное отныне существо. Она без особых сожалений двигалась, ковала дружбу с остроумными, обходительными и образованными придворными, на которых можно было положиться в том, чтобы никогда не приходилось тужить, и они сформировали ядро ее ближнего круга. Ей требовались новые «друзья» после Басмановых. Иногда из чувства вины отдавала распоряжение, чтобы купили милые игрушки — лошадку-качалку, тряпичную куклу, деревянное кольцо, чтобы грызть, когда режутся зубки, — и браслет для тоненьких запястий, маленькую нитку жемчуга и книжечку с псалмами в золотой обложке, которая понадобится принцу, когда тот подрастет: пусть все видят, какая она преданная мать, и не догадываются о тяжелом разочаровании, которое испытывала и никак не могла изжить. И молча страдала, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь посчитал ее бессердечной и бесчувственной. Внутри нее жила часть ненавистного супруга, пусть земля содрогнется под его ногами! Больше никакого лицемерия. Подставив, открыто заявил о своей враждебности, и каким надо быть негодяем, чтобы воспользоваться слабостью одинокой девушки, иностранки! Теперь настал ее черед исполнить свою часть сделки — подарить московским Рюриковичам сына. В свои сорок с лишнем правитель нуждался в нем более, чем когда-либо, — и не только ради обеспечения наследования власти, но и для того, чтобы оправдать рискованные шаги, на которые пошел. Благословение мальчиком и показало бы всему миру, что Господь благоволит к их союзу, и, без сомнения, привлекло бы на их сторону всех колеблющихся против Европы. Как только увидела, отвернулась с омерзением и была очень рассержена за то, что он осмелился явиться к ней. Рядом ним испытывала одновременно свою физическую слабость и то, что в броне ее множество брешей, которые беспрестанно выискивает сумасшедший взгляд этого человека. Один из самых сильных, своенравных и дерзких, он, как и прочие, не смел подниматься при грозном батюшке и с опаской поглядывал — куда же дует ветер, но теперь, наконец, после всех учений ощутил себя хозяином положения. Подумала вдруг, что он может сейчас схватить ее за волосы, стащить на пол и бить до тех пор, пока она не умрет. — Иногда мне бывает дурно. Признаюсь, в церкви, должно быть от ладана, мне было немного душно. Но теперь, как вы можете видеть сами, я здорова и весела. Я счастлива, — усмехалась она, не сгоняя улыбки с губ. Слышала: муж с детства боялся черноглазых, ведь черный глаз — злобный глаз. Паны надеялись, что она обойдется, оставили ее под стражей, а Сапега стал показывать наряды. Иван Молодой и София Лже-Батори. У них должен был появиться будущий великий князь, как минимум. Настоящая семья… В этом было что-то весьма убедительное для россиянам, которые, издревле, относились к семейным узам с огромным уважением. Так, наконец, согласилась играть комедию. — Ну правда, он и весьма неплох. У нам с замке совершались и более, дикие, по-твоему вещи…— будто задумываясь, стоит ли воощще начинать рассказ, остановилась мадьярка. — Всегда любила праздники.Там бывали жонглеры, кукольное представление и вульгарные шутки, от которых хохочут взрослые. Дикий кабан, вино, сладкие булочки и мед… В спектакле про дровосека и его осла осел орал, а дровосек пинал его. Но осел был упрям и переупрямил дровосека, свалив на землю груз дров и лягнув хозяина в задницу. — Сыграйте еще. Хочу еще! — топнула маленькая панночка. — Принеси водицы, красавица, — игриво шептал дровосек, — и будем без устали развлекать всю ночь. — Перед тобой, графиня, холоп. И будущая королева Венгрии! — горделивые мечтания волновали ее кровь и смущали сны. Казалось, еще месяц, нет, день, и рыцари погонят несносных турок, а ее отдатут за родича, крестьяне будут слагать о их любви и о победах. Ах, если бы знала тогда глупая девочка, что Московское царство станет ее тюрьмой! Тогда шаловливый цыган двинулся сам. Утром его ободрали тяжелым кнутом за провинности, видела, как трещат его мышцы и кости вырываются из суставов. Он просто просил воды, а мухи облепили его кровавые раны. — Воды… — лепетал кукольник. — Имейте сострадание… Смерть от наказания всегда можно было признать следствием, во-первых — слабости провинившегося, во-вторых — очевидным признаком его вины. Поэтому серьезно виновный не нуждался ни в приговоре, ни в суде — достаточно было наказания тем самым кнутом. Соня заткнула уши и попятилась, перед ней пронеслись смутные картины, которые или наблюдала во сне, или слышала когда-то в старых сказках. На мгновение показалось, будто пальцы обрастают чешуей и превращаются в лапы чудовища. Нервы ее были напряжены до предела, словно в страшном сне, и мягкий шелест причинял ей сильнейшую муку. Ненавидела этот мир, эпоху, всех причудливые и жестокие истории, повествовавших о людях, разорванных собаками, которых закопали по голову в землю, или живыми положили в гроб, или опустили под лед озера, Она убежала к себе, провожаемая изумлением слуг. Тщетно боярыни предлагали ей сладости. Наконец упала на диван, накрылась подушками, зажала уши руками и забылась. Когда она очнулась, стояла ночь, гремели братины, пили хмельное. Нищим хлеб раздали из житниц, монетами осыпали монастыри и церкви,.Не видела давно Москва таких веселых гуляний и радости великой, не затихали празднования: Солнце Красное, Иван Иванович на расстоянии в три полета стрелы, настиг врага. Постоял немного Девлет-Гирей, помолился на восток, а потом, собрав с близлежащих деревень великий полон, скрылся в пыли на ордынской дороге.