Страшные сказки

«…я не знаю, дражайшая племянница, с каким намерением мужчины столь странно судят о женщинах. Кажется, что это происходит оттого, что святой Павел запретил женам служить в церкви, из чего и заключили, будто пол сей к государственным делам и не способен. Гишпанцы называют женщин «донна», что означает «госпожа». Римляне узаконили, чтобы мужчины уступали женщинам правую сторону. Греки заимствовали в сем поле имена муз своих и Минервы, богини наук и художеств. Три первые части света: Европа, Азия, Африка носят на себе имена женские. Царица Савская известна всему миру. Ушел ли кто когда в науке красноречия более Маркеллы? Превзошел ли кто в знании языков Евпаторию? Дабы доказать, что женщины способны к рвению государственному, если бы мы и не имели другого примера, кроме колдуний нашего племени, довольно было бы и сего. Прежде мне не доводилось слышать о Вас ни одного дурного слова. Более того, все, с кем имел честь беседовать, высоко оценивают твердость и силу духа, ведь имя что вместе носим значит «храбрый»! И ежели решитесь, подвиг Ваш станет примером того, какой надлежит быть героини Отечества своего. Пишете о крови, излитой безумным тираном, что страдаете в одиночестве и без защиты, но ведь это смеха достойно! Кто пролил эту кровь, против того она и вопиет. Знайте, что если на то будет воля, открытое и ясное «да», все шляхтячество станет за мою прекрасную королевичну. Грусть струится не из ран, не багровыми пятнами, но потом и усталостью от множества трудов, которыми выше своих юных сил отягощали. По причине явленного Вами утеснения много слез было пролито, много было вздохов и стенаний, происходящих из глубины сердца. Ответьте же посланцу, к вящей славе и процветанию…» Царевна взяла коробочку с белым морским песком и беличьими кистями. Стряхнула с подноса кольца и браслеты. Высыпала песок и, разровняв, прижала ладони. А после медленно уставилась на четкие отпечатки. Споткнулась на дороге, в пути, который был вычерчен при рождении. Его проложили звезды по небосводу, прочно вплетая встречи и людей в нить предназначенья. И чем больше о том думалось, тем больше виделось правды. Не будь университета, не случись падения с лестницы, не застрянь с Софией и откажись Иоанн от европейской невесты, не появилась бы в эпохе яда и ненависти. Не стала бы изменницей, не хотела отшвырнуть брезгливо грамоту короля. Палачей тогда ждала с минуты на минуту: государь никогда не простит чудовищной ошибки, порченная, сына исгубила! Ее рвало три дня, пухли ноги, выползли вены, и руки покрылись желтоватыми язвами. Десны начали кровить, а зубы шататься. Она мешала травы, пила бычью кровь и ела сырую печень. Выходила во двор, садилась на скамеечку и просто глядела. В кошмаре, в каждом полужесте, видела свой приговор, чувствовала самого царя… Вот, вот он! Словно вошел сюда, в горницу, стоит около нее, гневный, дрожащий. Казалось, слышит тяжелое дыхание Ивана Васильевича, видит его судорожно сжимающую рукоять меча большую, жилистую руку… что ж! Глядя на стайки птичек, порхавших в саду у окна, с тоскою завидовала этой птичьей беспечности, и ее толкало унестись куда-то в иную жизнь, где нет опричнины, темниц, дыбы, плетей и цепей… Но может ли быть так? Нет, никогда! Лежала в тиши и слушала темноту, что окружила черными, бархатными крыльями, ластясь и вздыхая. Иногда темнота решалась заговорить, но голоса ее были невнятны. Будто звала. Но куда? Не хотелось откликаться, и она пряталась от темноты. Тогда та начала плакать. А отчаявшись добиться своего слезами, принялась лепить лица. Друзья улыбаются, хохочут, наверно выпустились уже. Отец, со всеми строгий, мать хмурая, деловитая, смотрит неодобрительно. Басманов… Его темнота показывает долго, вырисовывая каждую черточку. Она не верит своему концу, тяжело дыша, припала на скамью и, облокотившись головою на руки, окаменела в глубоком раздумье. Ах, счастье, как ты просто: дядюшка Батори польской короной овладел! Подобная перемена казалась столь немыслимой, что поверила на минуту, будто стала жертвой райского видения. Но оно длилось, длилось, убеждая, что такова действительность, — и все же не до конца. Убить, теперь не убьют, но кто мешает вызвать монахинь и отдать им Соню? Навеки заточить в каменной скале, которая смотрит на мир кротовыми норами древних ходов? Камень. Всюду камень. Комнатушка-клетка, из которой не выбраться. Ни окна, ни двери… дверь есть, но грязная, она почти срослась с камнем, скрылась от глаз человеческих. Душно. Вонь стоит в комнате. Пахнет гнилым телом и немощью людской. Жажда горло сводит. Голод точит тело. И ломит-крутит кости. Это будет? Будет. Видела себя, иссушенную болезнью, пойманную в капкан, накрытый плесенью и ароматными травами, что воскуряют перед алтарем. Год пройдет и исчезнет совсем, освободит мужа. А выход, там где и вход — шпионь, шпионь для Речи Посполитой! Знала нравы магнатские, знала и то, что королевская воля — это не все. На одну доброту сюзерена положиться нельзя. Его власть ограниченна. Необходимо угодить и шляхте, оказать услуги, надо доказать верность Польше. Впервые испытала с горькою отчетливостью весь позор дружбы с этими людьми, с которыми предлагали гнаться за возможным спасением. Ради защиты приходится унижаться. Одно ясно, что народ за цезаря, а не на стороне бояр. Города и деревни не пожалеют латинянки, что прикидывалась невольной страдальцей… народ пожалел бы царя, узнав об измене. Пускай де в своей воле будет смелее. Пускай не щадит вельмож, кто бы они ни были. Мужики за них не заступятся. Мужик не изменяет. Ему непонятны отъезды в чужую землю. А враг был известен кто. Не один монарх веселился, не один ездил к мелому дворянину — престолонаследник романею выхлебал из погребов. Никто не удивился, когда привели в спальные покои Анну Даниловну: шея гибкая и белая, волосы с завитушками, а коса такой толщины, что не уступит корабельным канатам, а сама в боках не толста и в ногах не худа, а плечи нежны той хрупкостью, какой очаровательны девушки, не то, что Соня, корми — не корми, тонкая, но худоба эта отнюдь не модельная, скорее уж истощенно-болезненная. Кожа смуглая, с пурпурными пятнами румянца на щеках. Очи черные и волосы тоже. Привязанности государя менялись так часто, что бояре даже не помнили лиц избранниц, и когда поднялась по Благовещенской лестнице, мало кто посмотрел в ее сторону и совсем немногие знали о том, что отвешивают поклон не полюбовнице, а его новой жене. Это было четвертое венчание, и освещать его — значило накликать на себя не только небесную кару, но и гнев церковного собора, за которым следовало неминуемое лишение сана. Но что кара есть небесная в сравнении с опалой? — Дерзишь, холоп?! Ошалел от страха молодой священник, глядя на царевича. Не глаза, а весенний омут! В течение августа Анна, ее отец, братья и их друзья пользовались настроем. Каждый вечер за столом они по очереди бросали тонкие намеки: худо, мол, европеек брать, делали вид, что терзаются за веру, а на самом деле изо всех сил старались аннулировать брак. Не ровеь час Папа римский потребут от Московии присоединения к Уставу Флорентийскому. Согласно его установлениям, все православные державы попадали в зависимость от католического Рима, который осуществлял верховную власть над местными патриархами. Владыка относился к этому скептически, но главное — сомнение в его душе было посеяно. Жизнь несправедлива, и героиня это знала, но к ней — особенно. Очередная лживая пассия, у которой нет никакого права быть королевой, завоевывает симпатии всех вокруг, а ее клянут везде, куда бы она ни пошла, и поносят по всему дворцу. О да, она слышала все эти кривотолки! Большинство людей смотрит на нее как на Иезавель, которая заняла место добродетельной жены. Двести самых лучших восковых свечей освещали зал. И суетились поварята, поворачивая вертел с целым кабаном. Иные несли блюда с пирогами, начиненными дичью, с цельными фазанами, умело украшенными пером и золочеными нитями, с гусями и курами, с олениной и бужениной. Медленно выплыло блюдо с двухпудовым осетром, чешуя которого была разрисована. Слушают люди: не свистит ли ветер, не несет ли стук копыт да скрип монастырской повозки. Думают люди: не пора ли собирать сундуки, пряча ткани и серебро, приправы и золото приданым новой Христовой невесте. Не бывать тому! В те дни ей было трудно исспытывать что-либо, кроме возмущения, по отношению к Котловской. Она находилась в замешательстве, в ней нарастали боль и злость. Какая гадость — подшучивать публично, тем более что только одну и печалит трагедия! Теперь все глазели и перешептывались, обмениваясь понимающими взроми. Гордость Сони была уязвлена. За кого они ее принимают? Вспоминала, каким взглядом следил тысяцкий за красавицей-невестой на отцовой свадьбе. Почему-то решила, будто царевич возненавидеть молодую мачеху! Ах нет, нет — его фантазии куда изощреннее! Получается, дурочкой выходит она, Соня. Но тотчас усмехнулась. Только глупец может подумать, что исправится, раскаится, одолеет гниловатую черноту под сердцем. Скорее всего, он искал, чем можно опорочить ее перед отцом, который, по всему судя, уже пресытился невесткою. Чужими руками добро загребаешь, а Иванушка? Вот именно что подстилал соломки — норовил убрать помеху раньше, чем вновь забеременеет и задача осложнится. Великолепный шахматист, он привык просчитывать свои действия на несколько шагов вперед. Почувствовала, что ей не хватает воздуха. Неужели и правда намерен сделать то, о чем говорит? Думает, будто так просто избавиться от опостылевшей супруги? Не пьет вина, не глядит на ужимки карлика. Зреет решимость. И темнеют оливы — глаза самозванной шлятянки, когда смотрит она на супруга. И белеет белая кожа. Явно быть грозе. И знала, дойдет до края и смело шагнет в бездну. А бездна примет, и тьма сольется с темнотой. Этот путь уже прочертили звезды. А перечить звездам — не в силах человеческих. Спрятала письмо «дяди» в шкатулку, а шкатулку — в тайник: всякой судьбе — своя нить.  — Ах, друг любезный, мне Скуратова-Бельского приведи! — вызывала помощника тайного. — М-м--… а-люту? — до заикания довело сие желание. — Его. Его! Исполнин, титан, что выстоит при любом шторме, более прочих ныне лютовал Малюта Скуратов. Оставленный своим господином, он неприкаянно бродил по двору и, уподобляясь свирепому псу, рыкал на каждого, кто попадался ему навстречу. Не однажды являлся к порогу царицыной светлицы, пытаясь увидеться с государем, но девки, всегда помня о тайном наказе Матушки, выставляли из избы. Лишенный хозяйской опеки, одичал совсем. Даже облик его изменился: он осунулся, стал грузен, а волосы на его макушке топорщились во все стороны, как будто по ним липким языком прошлась корова. Удивлен был приглашению латинянки, но заинтригован: такую смелую женщину бабой язык не повернется назвать, носилась к породе людей, которые воспринимают жизнь как бесконечную борьбу. Они вместе осуждают новины и единомышленники тоже против царевых новшеств. Тогда всю эту алчную до наживы, бессовестную челядь, Котловских, отбросят как ненужный хлам, как грязь, прилипшую к сапогам. Из холопов в господа хотят выбиться! Кесарь для них как ветка для вьюна — цепляются за охабень и в небо устремляются, наставляют, чтобы всех бояр изничтожил, а земли их между ними поделил. Каждое слово Аннушки было подобно острому мечу, который с завидной избирательностью вырезал из дружины самых верных сторонников Малюты. Обидным было еще и то, что губить их приходилось собственными руками. Хитрости вредная девка была лисьей и одерживала верх над государем не грубым словом, а лаской приворотной. Властелин останавливал, кривясь: — Что-то ты разговорился нынче, собака. Поучать своего государя надумал?! Поди вон! А не то прикажу, чтобы рынды тебя взашей вытолкнули. Ну как тут было не привлечь внимание скользкой дорожке? — Здравствуй, Григорий Лукьянович… — хитро поиграла бровями царевна-искусительница. Малюта насторожился, сощурился. — Бескорыстное слово — куда как заманчиво. Ну-ка! Дерзай! И как только позволили приличия, разоткровенничался, хоть прекрасно понимал, что надо быть осторожным, многое дурное слышал о ней. Ведьма! Так ее называют, шепотом, робко, но голос тот смелеет день ото дня. Скоро, скоро он дойдет до нужных ушей… и каждому воздастся по заслугам.