Страшные сказки

Над не была не темнота, но ткань со знакомой вышивкой. Тяжелые простыни промокли, пропитавшись потом. Перины сбились. И меховое одеяло тоже. Жарко. И камин прибавлял жару. В душе обругала себя за то, что предалась кошмарному сну, в котором давилась и задыхалась, хватая ртом воздух, как карп на берегу. Даже когда ее глаза распахнулись, она по-прежнему видела облитые кровью палаты, решила, что избавятся от нее именно нынче ночью, выволокут из дворца, завернутую в шубы, с кляпом во рту, швырнут в телегу — и по расквашенной осенними дождями дороге вывезут в безвестность и стужу далекой монастырской кельи. Сопротивлялась яростно: кромсала ногтями лица мучителям, кричала, но ее вопль вызывал только дружный смех. И никто не увидит, не узнает, не подаст помощи, обитель, ее тюрьма, находится далеко от больших городов, князья да бояре — обычные жертвователи монастырей — редкие здесь гости. нет ни проходу, ни проезду. Девушка с трудом обрела дыхание, и красная кровь постепенно блекла и снова стала деревом. Ночна мора! Кошмар. Холопки так восклицали на Родине Софии. Те, кто не мог спать на соломенных тюфяках в замке, приходили из деревни до рассвета; они проделывали долгий путь, закутавшись от зимнего снега в свои плащи и остерегаясь рыскавших в темноте волков с янтарными глазами. Было страшно. До скрипа зубов страшно. Страх забивал лёгкие пекущим жаром ужаса. В коробке черепа отчаянно билась одна лишь мысль: это не может быть реальностью! Просто не может! Одна жизнь у нее – для страны и людей; другая, глубоко запрятанная ото всех и почему-то всегда казавшаяся далекой, – для себя, ибо есть ли тайны крепче тех, что живут в боярских теремах! Но все же верилось в то, еще сделается любимой и счастливой. Мечтала обезопасить себя со всех сторон. Она прекрасно понимала, что такое — быть женщиной в царстве мужчин. Мир создан Господом для них в Средние века, женщина — всего лишь игрушка для их прихотей. Никакой воли ей не дано. Бояре и прежде косоротились, болтали европейку де-приняли, к худому. Даже Великий государь, знающий острый ум и сообразительность невестки, теперь злился, слишком попущает молодицу. Они все ждут не дождутся, когда можно будет выгнать Соню из Кремля и отправить в отведенное узилище. Ей-то удел сей чудился лишь чуть краше домовины да чуть просторней могилы. Хоронить себя нипочем не хотела. «Кто же тебя проклял, девочка? – нервно вздыхала. Возможно, изначально было суждено стать одинокой пленницей мифа, в который превратилась моя жизнь, подтверждать своим существованием легенду, которая разрослась вокруг пышным ядовитым цветом. Верила, что привыкла к напряжению, когда нужно быть постоянно начеку, постоянно оглядываться, прислушиваться, смотреть в оба. Но, как оказалось, привыкнуть к такому невозможно. Можно смириться, но не привыкнуть, нет. — Зачем ты так? Разве я виновата, что нас поженили? – горько шептала в начале, отодвигаясь от супруга. Зная, что нельзя тереть глаза, чтобы не покраснели, нельзя всхлипывать, чтобы не услышал муж, нельзя даже уткнуться, в подушку, чтобы та не была мокрой. Представила на миг его крючковатый нос, поджатые губы и передёрнулась. Те времена давно прошли, приходилось защищаться и вместе с Софией. Эта мрачность ее родилась не в бесчисленных схватках с турками, из которых рыцари выходили победителем. Не от вида крови или мучений человеческих, но от тоски, родившейся в полумраке спальни, от горечи, то переполнявшей, то вдруг иссякавшей, подобно старому руслу. И тогда душа обнажала трещины, язвы и старые раны, в которых копошились черви недобрых мыслей. Никогда не оглядывалась назад, почти не задумывалась над течением времени. Иные сказали бы, что неведом смысл слова «сожаление». Воистину, если верить недоброжелателям, ее немигающий взгляд всегда устремлен вперед, в будущее — на очередную войну, которую предстоит выиграть, стену, которую, надо разрушить, очередного врага, которого предстоит одолеть. Под сенью фамильного герба, в сумерках времени как гордо держится эта женщина! Опасностью, страстями, отгремевшими горной грозой, и тишиной склепа веет от ее биографии, и все ее предки стоят у нее за спиной с мечами в руках. Она собирала вокруг себя шумную орду маргиналов, ублюдков, представителей социального дна и криминальных элементов, всегда готовых погулять на чужой счет, и в каретах, с цыганами, под звон гитар, мандолин, бубнов, под стук кастаньет и плач скрипок они кочевали в обширных владениях графа, от замка к замку. «Лучше бы ты себе, друг милый, посоветовал на лавку встать да голову в петлю сунуть либо вострым ножичком зарезаться. Все лучше, чем с венгеркой тягаться!» — мрачно глядела на юного Иоанна, потому что находила перед собой не благородного принца из сказки, а насильника, интригана и убийцу, она его презирала. Горюя о потере малыша, в коей никогда не посмела бы признаться, проклинала своего благоверного. Опытен союзник, если что и присоветует, то дурное: как извести неугодного человека, от конкурентов избавиться. Лишь одно твердит, чтобы та положилась во всем на искушённого в государственных делах опричника, сидела ниже воды, тише травы. Не верится, что без его помощи сможет удержать власть в своих руках. Сама сидела не шевелясь, старательно пряча свое потрясение. Если… нет, когда умрет цезарь…От этой мысли голова пошла кругом. Так далеко еще никогда не заглядывала, целиком поглощенная тем, чтобы укрепить свое нынешнее положение, даже не задумывалась над тем, почему Малюта так непоколебимо поддерживает ее интересы. Неужели видит в Соне будущую царицу, покорную своим желаниям марионетку? В этот миг перескочила из крошечного, обособленного настоящего в безграничное и неведомое. Но сделалась сущий мед и истинная патока. С притворной ласковостью принялась ходить вокруг до около боярина. Строгие моральные правила были установлены для Двора. В опале должна уподобится сирым и юродивым, вести себя скромно и соблюдать приличия. Дни ее представляли собой унылый круговорот молитв, исполнения служебных обязанностей, благочестивого чтения и бесконечного шитья. Через неделю она подумала, что сойдет с ума или умрет от досады. Не сидит в своем бабьем уединении, либо разъедаясь засахаренными фруктами да сладким печеньем, как водится между княжескими и боярскими женами. В своем времени принимала бы пациентов, может, написала бы работы... Ныне вспомнилось, что первые больницы состояли при религиозных общинах, где медицинскую помощь оказывали монахи и монахини. Некоторые из таких организовывались при храмах, другие были независимы и существовали за счет пожертвований. Имелись и специализированные — например, для прокаженных либо приюты для бедных и паломников. На Руси процветали травники и целители, которые принимали страждущих за деньги или иные подношения — например, за чарку и угощение в кабаке. В ее нарядной, расписной, устланной подушками да мехами колымаге все окошки и дверцы были крепко затворены, а сидевшая рядом ближняя боярыня нарочно старалась еще плотнее задернуть занавески. Нету-де для замужней больше позору, коли ее случайный человек увидит, тем паче — по пути к святым делам! Лишь когда выехали на большую дорогу, окружили мужчины с пустыми глазами, изнуренные крестьянки, стайка ребятишек в лохмотьях стояла молча, словно они заблудились и не знали, куда попали. Сердце царевны сжалось, когда осознала, что ребятишки эти — сироты. «Ну-ну, играй, в добренькую, тебе нравится, ой как нравится… Но из-за тебя польются струи крови, застывшие в черных желобах пола. Сердечко-то гнили полно!» — Батори хохотнула, обнажив ровные крепкие зубы. Милует каждого ребенка, и те плачут, потому что души их горячи, тогда как ее уста холоднее льда. Соленое мясо, подогретое над огнем, лишено вкуса, как и холодный, зачерствелый хлеб. Но люди едят. И слушают, впитывая каждое слово. Новые избы получились на славу. Устроенные из двух покоев, в первом громоздилась печь, топившаяся по-чёрному. Второй, задний, или горница, был в полтора раза больше первого. В избе стоял духовитый запах свежеструганного дерева. Вокруг дома возвышался забор из вбитых в землю заострённых в верхней части брёвен. Страшные вести гуляли по Москве. Злословили с оглядкой, скажут слово и осмотрятся в обе стороны — не слыхал ли кто чужой. Не ровен час, сдадут стрельцам, а те плетьми отстегать могут, а то и вовсе на площадь к Позорному столбу вытолкают и шапку изорвут. Свержена государыня Анна Котловская, теперь ей полагалось носить куколь с вышитыми на плечах белыми крестами, а чело прятал капюшон, на самой макушке которого был вышит красный череп. Удары опускались совсем неподалеку, и несколько раз они остужали смертельным холодом бородатое лицо. Перекрестится Скуратов-Бельский на очередное распластанное тело своего дружинника и со страхом подумает о том, что лукавство венценосицы когда-нибудь остановится и на нем. Его твердыня, которая еще годы назад казалась несокрушимой, вобрав в себя половину русских земель, теперь обескровела и напоминала рыхлое немощное тело, полностью лишенное крепких мускулов. Но раз обещал жилы рвать станет, а кесарь и всегда-то дерганый, нынче вообще напоминает трясуна-паралитика и мечет посохом своим опасным в правого и виноватого, не разбирая особенно, в кого именно угодит… И наказание ей уже было отмерено: видеть холод в глазах мужа, видеть, как тает его страсть, былая нежность сменяется равнодушием, а почтение и подобострастие окружающих — насмешливым пренебрежением. Терпели долго, но оставалось подпихнуть Аннушку! Бывали случаи, когда недовольство государя останавливался на каком-нибудь вельможе: «Быть тебе скоморохом!» Несчастному униженному боярину, несмотря на его родовитость, тут же выдавали шутовской колпак с бубенчиками и дудку. Приехал ко Двору Семен Ромодановский, молодой недоросль осемнадцати лет. Бедовый и с беспутной головой, он доставлял только неприятности, без конца дрался на гуляньях, задирал бабам подолы, а однажды искупал в Лебяжьем пруду рынду, а затем долго не желал выпускать его из воды, во всеуслышание орал толпе зевак, что отрок решил отведать стерляди. Именованный шутом, юный князь так задорно кружился, что стыдно было зелье не преподнести. Толки ходили, почему разбойник в светелку допустился, но правда крепка схоронена – во имя шляхтянки, оставалась все такой же тонкой, гибкой, что лоза, прямой, что спица в колеснице. Непогода – ветры, мокрый снег; над приземистыми хибарками на берегу Москвы-реки мутно-серая мгла. Канун весны. Порывистые холодные вихри подсекают, словно топором, почерневшие от сырости сучья деревьев: у корневищ проталины; рухнули многие тыны, загромоздив улицы, и без того едва проходимые от грязи. И ехала большая телега, окруженная всадниками. Дно было слегка прикрыто соломой, на соломе лежал большой тулуп, из-под которого торчали босые, посиневшие — день стоял студеный — женские ноги. Лицо ее было покрыто коркой засохшей крови, волосы спереди и рубаха — все было в крови. Даже когда развязали и несколькими шлепками по щекам привели в себя, она не смогла шевельнуться: так избито было ее тело немилосердной тряской на телеге, так затекло от долгой неподвижности. Пугали в большом сводчатом каземате холод, сырость, какой-то неприятный смрад, напоминающий запах паленого мяса. Твердили, что думать грешно, надо постоянно заботиться о «будущем на небе», о том, что будет после кончины, и к этому нужно постоянно готовить себя. Ей, Анне, хочется жить, – душа не лежит печаловаться о загробной жизни. Но страшнее - лютый истязатель, и насмеется над ней своим дьявольским смехом, без стыда, без жалости. Матушка-царевна не похожа на русских женщин. Ей чужды покорливость, смирение, слепая подчиненность. В томных очах страсть, бешеная, уверенность в своей красоте, избалованность, привычка к поклонению. Этого не могут, да и не хотят скрыть густые бархатные ресницы. Она требовательна и капризна; каждый вечер завешивается пологом, новины свои выдумывает. Мысль ее вольна, но не жди, чтобы гостя уветливым словом на доброе изволение наводить, от лукавства его отторгать, христианской добродетели чувства ему внушать. Она создана для побед и греха...Именно для того и возвысили Котловских : убрать латинянку, что осквернила отеческий порог, превратила в нечто ужасное, и не было никакого способа разрушить сии подлые козни. Плащ слетел с ее плеч и лежал грудой бархата и меха, посверкивал алмазными заколками. Взяла хищница за подбородок и принялась рассматривать. Анна еле слушала древние, неразборчивые слова, то погружалась в забытье; слабая, бессмысленная улыбка блуждала по ее лицу. То выныривала, беспокойно озираться, пыталась приподняться, что-то сказать, однако рука всякий раз опускалась на ее плечо, придавливая к месту. – Ах, бедняжка! – проворковала, любовно гладя по щеке. – Встревоженная, измученная, преждевременно состарившаяся. А могла бы на троне сидеть, на золоте есть. Не ты ли говорила, будто злоба дает силу нечеловечью? Будто могу я летать, туманом обратившись. Или ходить по лучу лунного света? Будто доступно мне и прошлое, и будущее? Так вот – мое будущее ясно, королева, если не венгерская, так московская! Запустила ладонь в густые пшеничные волосья и разметала локоны. — Красота… — цокала языком, не смогла удержаться от восторга. С приторным сочувствием ласкала Анну, а потом, жестко намотав на руку растрепавшиеся косы, заставила закинуть голову и сунул в рот кляп, который, очевидно, был загодя приготовлен… Пару лет гуляла молва о том, что держали бывшую царицу в строгости, лишали вина и теста даже в великие праздники, что будто бы носила монахиня суровую власяницу, а хлебные корки, что жаловали ей сердобольные прихожане за избавление от сглаза, велено было крошить голубям. А как еще с ними, врагами престола ?