Страшные сказки

Совсем не того желал царевич Иван. Плетя интриги, он именно и рассчитывал довести отца до безумства. Прекрасно знал необузданность своего родителя, а кое-какие слова, оброненные лекарями, давали ему надежду на скорое освобождение от его гнета. Однако выполнение этих надежд что-то затягивалось… Да, проявления душевной хвори, разъедавшей кесаря, случались все чаще, однако же дело никак не шло к концу. Государь приходил как бы в безумие, на губах его выступала пена, он бился в падучей, однако… снова и снова приходил в себя. Видимо, что-то не рассчитал, и вместо того, чтобы загнатьв могилу, лишь изуродовал его духовно. Это немало раздражало царевича, который полагал, что давно пришло его время получить державу в свои руки, мягок стал батюшка. Едва ли не три века Русь томилась под игом Золотой орды! Но подо льдом той неволи наливалась крепкою силою, разрослась, взломала тот лед и сбросила с себя поганую бусурманскую неволю. Какой народ в страданиях и муках умудрился бы сохранить и умножить в течение трех веков подневолья свою силу, сберечь в чистоте свою веру и сбросить с себя то идолище поганое?! Дивное стало ясным, несовершимое — былью, и те, кто владел нами, ныне состоят слугами нашими… Те, которые должны быть подданными, стали самоуправничать, ничего сообразного с благом не делали, а предались достижению богатства и значения, ссорились друг с другом. И что они наделали! Города и имения присвоили себе и водворились в них, казну расхитили, неистово топча ее ногами и толкая кольями, а иное разделили между собою! О невинно погубленных помолится церковь… а коли изменника, как худую траву из поля, изымут, то станет на благо всем христианам. Все, что принадлежит его отцу, должно уже давно перейти к сыну, утверждался в своих фантазиях. Пусть и назначен сейчас преемником отцова престола, однако разве не бывало так, что права старшего и багрянородного ущемлялись? Вспомнить хотя бы не остывшую еще в памяти народной тяжбу меж отцом Ивана Васильевича Грозного, Василием, и его старшим братом Иваном Молодым, а потом сыном этого Ивана Дмитрием? Кровавое было дело… как и всякое великое дело.Совсем молодой, ладный красавец, со светло-русыми курчавыми волосами, румяный, он был тенью ненависти, недоверия и презрения к другим — чужд любви, любовь не терпит оного. Как одно воспоминание об огне не согревает, так и алчная душа не производит света видения и озарения. Злопамятный, мстительный, не прощал даже малейшего неуважения к своей персоне и, заприметив в коридоре кого-либо из дворян, посмевших не отвесить нижайший поклон, заставлял кланяться строптивца до тех самых пор, пока у того не отваливалась шея. Понятия о правде и насилии давно уже смешались во что-то сумбурное, трудно отличимое одно от другого. Законно ли так? Справедливо ли? Все едино. И царя недавно лобзал, обнимал. Иудины ласки! Сладкими речами обволакивал, усыплял. Он сжимает копье в руке, и улыбка его страшна. В ней — предчувствие гибели и сладость свершаемого. Грандиозным притязаниям восставала «милая» женушка. Сам Сатана не сумел бы так навредить московскому Двору, как вредит эта лихоманка. На стороне опричнины, собирала воинов округ себя, а таинства их напоминали некое посвящение в рыцари, к которому, говорят, частенько прибегают знатнейшие матроны при королевских дворах, и они связывают куда крепче, чем церемониальное касание королевской шпаги. Влияние колдуньи сумело распространиться дальше Белого города. Софьюшка обладала пылким умом и научилась блестяще использовать чаяния народа. Вынюхивала о нем почти все, и, порой могла угадать, о чем думает Иван. Умело просчитывала каждый его проступок и всякое неосторожное решение мужа использовала себе на благо, увеличивая пропасть между ним и холопами. Улицы ее стараниями были чище и оживленнее. Сновали метельщики, прихорашивая деревянные мостовые, поднимали тучу пыли, вспугивали голубей и ворон. За канавами по бокам дороги вытянулись длинные ряды лавок, харчевен. Пахло паленым мясом, салом и рыбою. Матушкой своей, заступницей величали. Хоть и красивая баба, а пакостная, на цветок она с шипами похожа: и прижать хочется, и боязно, того и гляди, что ранишься до кровушки! Самовольна, дерзостно убежала из-под крова семейного очага, нарушив Божию заповедь и уставы церковные, покрыла вечным позором его доброе имя. Тщетно желала ускользнуть от его когтей и, как завороженная птица, ободренный посулами, уверясь, что час торжества недалек, и решился бесстыдствать, подстерегал европейку, как зверь — добычу. На половину венгерки повадился ходить, тайком, без низких, по чину, поклонов и приветствий. Вздумал к знахарке-вещунье, попросить ее, чтоб наколдовала болезнь. А старуха проклятая отказалась да еще крикнула: «Сам хоронись!» Так ускользала из его рук и витала где-то далеко-далеко. Поистине женщины — трудно постижимые существа. Самая унизительная их слабость иногда таит в себе вспышки несокрушимой воли. Этот яд вселяет в сердце мужчин истому, жажду обладать, от которой они не могут излечиться.Он боялся, что политика в отношениях с нею — быть может, бесполезная наука. Тайно доносивший монарху на многих бояр, клевеща на честных и обеляя ненадежных, выражая свою готовность привести в исполнение любую меру, не мог овладеть своей женой. Ее тело было покорно, довольно-таки сухореброе, если жаловаться открыто, покорно, как зима слабому февральскому солнцу, как буря покорна ветру, а море — кораблю, но во взгляде собраны все тайны этого мира, что в нем горит вся страсть нашего времени, страсть, которая отгорела за века до нас, и та, которой суждено зажечься в далеком будущем. Никогда еще не встречал таких, как она. Все девушки, которых видел раньше, либо были похожи на бездушных кукол, закутанных в непроницаемые для порывов души коконы дорогих платьев, либо были невзрачными крестьянками, которых совсем не воспринимал существами женского пола, способными заинтересовать. Безупречная, с эмблемой клыков дракона на одежде, в жемчужной диадеме, оставалась наедине со своим безумием, самовлюбленностью, подозрительностью и уловками. Казался сам себе безмерно жалким, приниженным, испытывал то, что всегда ему было чуждо, чего никогда не испытывал ранее, за что он, надменный, холеный, презирал других людей: за слабость. «Подсеку твою гордыню, лебедушка, подсеку секирою острою, и ахнуть ты не успеешь!» — свирепствовал, горячо дыша. Волнительный день сменился тревожной ночью. Неожиданно разразилась гроза. Огненные змеи вспарывали чернь неба, с любопытством заглядывали в окна старого дворца. Порывы ветра рождали невнятные звуки. Порой слышался то плач ребёнка, то тяжкий вздох, то глухой стон, а то и дикий хохот. Встреча их, по-видимому, была неизбежна. Есть у жизни склонность к подобным, повторяющимся из века в век, шуткам. Столкнуть между собой смертельных врагов, опутать их сетями посмотреть, что из этого выйдет. Чаще, как известно, ничего хорошего. Вплоть до смерти самых молодых, самых красивых. Рано или поздно, пересеклись на кривой дорожке. Венценосный дом обременяли помощи бедным, нуждающимся. Кроме нищих, множество людей, особенно женщин, взывало к милосердию и подавало ей через дьяков челобитные о своих нуждах. Больше всего прошений приходило к праздничным или именинным дням, и Батори принимала их. Злом пылал, дурные вести всегда бежали быстрее государевых рысаков — на базарах толковали о том, что он едва ли не насмерть забил купца тростью только за то, что тот посмел вознести хвалу царевне. Бил металлическим наконечником по спине и приговаривал: — Будешь меня поучать?! Поделом тебе, старый пес! Будешь еще наставлять?! Дотянулся до кафтана, вырвал из ножен булат и, вкладывая в удар всю мощь прорвавшегося гнева, обрушил его на несчастную жертву. Иоанн, сжимая в руках кинжал, бежал по коридорам дворца, извергая проклятия. Исподнее, словно туника, развевалось от быстрого бега. Стража в ужасе шорахалась от помешавшегося наследника; проявляя изрядную прыткость, прятались по углам ветхие старицы и степенные юродивые, а сам, не обращая внимания на челядь, встречавшуюся на пути, бежал в супружий терем. Караульничие, застывшие в дверях светлицы, поспешно отступили в сторону, распахнул дверь и летел в парадные покои. В сумраке мрачный, ворвившийся, с блестящими глазами, источавшими злобу и ненависть, размахивая длинными сильными руками, выглядел зловещим привидением. Черны глаза супруги, как небо над замком. Как мысли ее. Как тени, поселившиеся во дворце. Знает имена некоторых: хаос, разрушение, агония… но теней много больше. Месяц иссох и возродился, напившись зыбкого света звезд. Он пожирал их одну за другой, а сам становился шире и белей. Точно так же белела кожа Софии, выталкивая из себя морщники. И буквы плясали, отказываясь складываться в слова. Читает, хмурится, сердце, как никогда прежде. самой короткий, подбитый мехом кафтанец, какой-то рудо-желтый чешуйчатый кушак, чоботы желтые, и шальвары стеганые бусурманские… Срам! — Полагаю, сейчас не место и не время для визита… — укоряла, выдвигаясь холодной змеей. Он глядел в пол, а мадьярка — на него. Не хочет подчиниться, раба, склониться в унижении, согнуть спину, как это делают все. Ее движения, весь ее облик таил в себе какой-то скрытый порок, смутный намек на мрачное и тяжелое, как могильная плита, будущее. — Довольно лаять! — внезапно сделалался пунцовым. Казалось, его сейчас хватит удар! — Еретичка! Худшая из тех, кого носила земля. Опалили шею, отверзлись уста, алчушие поймать слова. Они глотали их, как кот глотает пташек, и под ногами разворачивалась бездна. Коршуном налетел на свою благоверную, цепился, принялся тянуть с ложа с такой силой, что вмиг стащил на пол. Зашагал обратно, волоча за собой на дворик кричащую, стонущую половинку. Одной рукой она старалась разжать пальцы, стиснувшие ее растрепанную косу, другой — защититься оружием, холодок металла проникал в нее, отрезвлял, спасал от забытья. Дальше все происходило очень быстро, наступала развязка, в том не было сомнений. Запястья соединили, подтянули кверху и привязали к одной из колонн зала. Одежду со спины сорвали. Удары кнута казались прикосновением раскаленных углей, они ускорялись, становясь сплошным ожогом. Мелькнула мысль: «Не так уж страшно!.. Но ведь будет продолжение!.. Пусть!.. По крайней мере, началось!..» Соня приучилась заботиться о себе сама. Остальное пришло благодаря обстоятельствам, характеру, формировавшемуся в трудном, малорадостном положении, на которое смотрела как на подвиг.Упрямству, переданному ей с кровью. Сжав зубы, твердила себе, что не умрет. Не умрет назло всему свету, покинувшему ее, проклятому извергу, мучителю Иоанну. Все терпят от него побои, пытки, непосильный труд… И это — простые люди, бедные и темные. Конечно, в старом русском тереме вырастало достаточное количество несчастных с признаком бессилия и узости умственного кругозора, неспособных на борьбу и поэтому осужденных безропотно подчиняться всем требованиям обычаев. По большей части, жили день за днем, уходили в узкие материальные интересы. Если они страдали, то страдания их были бессознательны, как страдания животных, рожденных и выросших в клетке, не знающих, что есть иная жизнь, что где-то, далеко, шумит дремучий лес со своим привольем, со своею вечной, манящей тайной. Так неужели она и Батори, потомок королей и крестоносцев, не способны сравниться с ними в стойкости? Плакала, потом снова обещала себе, что не умрет, и затихала в своем боли. Остановить это не в ее власти. Она лишь камушек, катимый водами потока. Ей вспомнились цветущие зеленые долины, убеленные снегами гребни гор, над которыми царят небесные светила и орлы; вспомнились бесстрашные всадники, скачущие над бездонными пропастями, спеша с бранного поля к замкам. Страстно мечталось и самой, вот теперь, сейчас, как встарь, скакать на коне, скакать навстречу ветру, навстречу солнцу, забыть дворец и придворный почет, который утомляет, связывает, обезличивает… Долой стражу, эту скучную молчаливую толпу телохранителей, которые мало чем отличаются от тюремщиков!.. Душа просит свободы, простора, того, чем пользуется самый последний горный пастух и что недоступно ей, повелительнице! Удары прекратились, и в этом затишье боль расползлась по всему телу, стала непереносимой. Вся покрытая ожогами и кровоточащими рубцами, она сползла вниз, куда-то далеко, очень далеко и очень долго. О, сколько еще это будет тянуться? Краем услышала ропот и вздрогнула. Что собирается делать палач?.. Затем чего-то бесконечно ждали… Она тонула, но никогда не видела такого удивительного чистого света. Нет ни неба, ни земли. Свет струится, его лучи пронизывают, согревают. Прикрыла веки, но это не погружает во тьму. Все те же переливы, все то же теплое сияние, которое, если не утешает, то облегчает страдания. Чувствовала себя невесомой, как в детстве, когда однажды спрыгнула в реку с обрыва вслед за старшими мальчишками. Но эта легкость — не та, когда летишь вниз к водной глади и чувствуешь неизбежность падения. Эта легкость дает повод думать, будто умеешь летать. Может быть, сон? Но сны обычно не видятся так отчетливо. Их мир наполнен изменчивыми формами. Во сне, стоит отвести взгляд или допустить какой-нибудь мысли проникнуть в сознание, как все может стать совсем иным. Во сне есть лишь один способ удержать призрачный образ: держать его всегда в центре собственного внимания. Постепенно сквозь полубеспамятство оцепеняющего ужаса начали пробиваться некоторые ощущения. Ее куда-то несут — не волокут злобно, как обреченную на убой скотину, а именно несут: аккуратно и осторожно, укутав в плащ. Голова ее лежала на чьем-то плече, и вдыхала слабый аромат ладана, воска. И так хорошо, так сладко сделалось ей вдруг в этих жилистых руках, что захотелось вечно качаться в них, словно дитяти в люльке. Ей был необходим кто-то, кто объяснил бы — все пройдет, надо притерпеться, переждать, растерянная девочка, которую тяжело потрепали. Льнула к груди незнакомца крепче — и вдруг встали перед ней страх, разум, отравленный ядовитыми испарениями религиозных проповедей, яростными феодальными усобицами, печально знаменитой охоты на ведьм, чумными поветриями. Требования природы во все века одни и те же и если им не дается естественного простору, улучают себе самые невидимые лазейки и просачиваются через них с энергией и силой, по меньшей мере равной силе задерживающих препятствий. Они извращала инстинкты, поднимали хитрые, лживые, способные на всякое тайное преступление ради достижения своих целей. По-честному, воюя, искала поддержки, и сердце теперь замирало, ей казалось, несется куда-то, и сладко ей ощущать эту скромную ласку таиственного героя. Он ничего не говорил, только шагал тяжело, и, когда дыхание преступно касалось девичьей красы, его бросало в жар и холод, начинал бить озноб. Когда Соня пришла в себя, она лежала на боку, щекой на шелковой подушке. Развернув своё отяжелевшее тело, она ловила плывущим взглядом реальность, будто не уверенная, не мерещится ли ей. Заставила себя приоткрыть глаза и увидела, что ее принесли в тусклые горенки с многоцветными оконцами, с позолоченными скамьями и расписными узорчатыми потолками, с высокими пуховыми постелями и шелковыми покрывалами, книги, очень много книг. Лампады освещают скорбного Спасителя в терновом венце, кровавые слезы на его желтых ланитах… Человек, державший ее на руках, стоял на коленях спиною к ней, в том неистовом молитвенном порыве, который был ему свойственен, и лампадка едва-едва освещала его фигуру, с мягко вьющимися волосами, сотканнами словно из янтаря, если янтарь расплавить на свече и растянуть на длинные тонкие воздушные нити, чтобы они застыли в таком положении и превратились в эти сияющие локоны. Чело ангела, острое, худое, в ком терзаются бренное и аскетическое начала, цезарьский титул и доброта, возвышенное сострадание ко всем участникам трагической драмы, пылающий костер подлинной веры, воспламенившийся от слабого огня дней, проведенных в полном самоотречении, и наследство фамилии, в жилах бродила дурная кровь, действуя постепенно и неотвратимо, как медленная отрава. Нос хищно загнут — пусть далеко упало, но все же яблочко от грозной яблоньки. Лик, проходящий через Ад, прежде чем попасть в наш мир, а ясных очах отражается само небо. Юноша был высок и долговяз, однако, теперь крив, изможден постом, сгорблен от вечных молитв, скулы не говорили в пользу его здоровья, то же самое можно было сказать и об изжелто-бледных, пергаментых ладонях. Все проглядели за семейными конфликтами, политической усобицей, а между тем, в лета входил Федор Иоаннович.