Страшные сказки

Он тихо вздрогнул, судорога прошла по всему телу, выкручивая сжатые в замок руки, и хрипел, по-прежнему не отрывая глаз от земли. Читал вслух гимны, быстро и сбивчиво, путая слова, будто бы пугаясь этого и от того начиная путать ещё сильнее. Это было ужасно странно: у Федора была превосходная память и красивая, плавная речь, он знал наизусть больше молитв, чем иные монахи, и никогда не путал слова. С детства питал слабость к монахам — что неудивительно, после кончины Анастасии Романовны, ведь яркие впечатления ранней юности проникают в самую глубину человеческого сердца. При дворе его всегда жила пара-тройка, а то и добрая дюжина монахов, с которыми беседовал, молился и слушал службы, было серым-серо от их ряс и сумрачно даже в самый солнечный день. Погруженность в чтение писаний древних летописцев – все это вселило в него робость и недоверие к жизни, происходившей за стенами. Царевич и сам как будто мечтал обрядиться в рясу, никто ни разу не видел его в пурпуре или в мантии, подбитой горностаевым мехом. Cтановился всё лучшим, с каждым годом он был всё ближе к святости : не предававался праздности, которая была неизбежным следствием их высокого положения, примером своим показывал скромность и презрение к роскоши, а также, само собой, внушал чувство долга, в соответствии с которым предстоит прожить свою жизнь. Словом, делал всё, что только и должен делать христианин, заботящийся о спасении душ и превращении окружающих в достойных, праведных и честных людей. Единственное, чего, быть может, не хватало — это отцовской ласки, утешения или понимания. Но, в самом деле, невозможно ведь быть безупречным, не так ли? Со страданием глядел на разорения, творимые цезарем и братом : невинновных хватали всюду: в домах и на дачах, в гостях, а красных девок брали силком и позорили всем миром, одевали на бояр скоморошьи колокольчики, а холопов заставляли примерять опашни. Дружина закалывала отступников на улице, а на груди непременно крепили дощечку с хлесткой надписью: «Мятежник». Разорили земскую Думу, тем самым лишил несговорчивых старцев опоры, а плаху до особого распоряжения плотникам разбирать не велели. Страшась досок кровавых, иерархи должны будут поразмыслить о неожиданных превратностях судьбы и наверняка задумаются о вечном покое. Государь никогда не расставался с посохом, а свое неудовольствие выражал тем, что колотил металлическим наконечником по спинам нерадивых. Бил до тех пор, пока не уставал или не слышал мольбу о пощаде. Окружил себя душегубами! А зачем? Мало, что ли, разбойников на Руси? Все в округе шепчутся, и есть слух, будто государь «ума рехнулся». Тогда уж не жди доброго! Погубит Отечество, коли не сгубил уж .Если был пир – то уж такого размаха, что перепивалась половина столицы, если на кого серчал, то государева немилость не обходилась легким помахиванием перста перед носом ослушавшегося – сажали в темницы, а то и вовсе лишали живота. Чурался шумного застолья, где количество выпитого вина могло наполнить пруд, в котором плескались двухметровые осетры, показных расправ, мясников-палачей, которые намеревались освежевать туши. Хотя передавали наказ, чтоб явился во дворец пред светлые очи, и трижды вежливо отговаривался. С тяжелой головой в одиночестве скитался по набережным, пока не нашел старую церковь, а в ней – позолоченный алтарь с суровыми узкоглазыми святыми, мрачными, осунувшимися, застывшими. С благоговением смотрел на эти свидетельства старины, и болела, болела, нестерпимо болела душа. Когда его нашли, лишь тихо цепил зубы и продолжал упрямо стоять на коленях, не подавая вида, что знает об их появлении. Заткнул уши, чтобы не слышать их смех. Как они смеют смеяться в пустой церкви, где Иисус льет кровавые слезы и кровь черными жуками сочится из его ран? На Страстную пятницу шёл по камням мостовой во власянице, сгорбившись, и при ходьбе неуклюже размахивал длинными, худыми, как щепки, руками. Горожане плакали, взирая на это покание. И он не был бы царским сыном, если бы не понимал этого и не использовал это. В самом искреннем его порыве всегда доля театра, батюшка, видя этот норов, не настаивал на участии. С младых ногтей Федор жил по соседству с темными делами державного правления, видел, как они совершаются, и отрицал, если бы это шло вразрез с его совестью. Огонек, теплящийся, тянется ввысь, прочь от земли, к небу, к источнику света. Ведь зло — это тьма, это потайные комнаты души, заполненные страхом. Зло уродует человека, создает вокруг него облако мрака. А добро - это свет, красота, чистота. Добро распахивает навстречу радости и счастью. Но это ведь нелегко. Быть обычным святым, быть мучеником, юродивым — много легче. Рожденному в такой семье, тому, кто столько власти мирской держит в своих руках, , кто даже с церковью может себе позволить ссору, тому, кто огромное войско ведёт на другой край земли по одной только прихоти, — такому существу непросто, да почти невозможно быть святым. Такому даже просто хорошим быть нелегко. Вечерний звон уже пробили. Конечно, по сравнению со зимой, погода была мягкой, но тем не менее она оставалась гнетущей и сырой, и хотя город очищали свежайшие ветра, он казался негостеприимным и неестественно тихим. Безграничное небо исчезало в густом тумане. Холодом веяло даже от камней, как будто это были не камни, а ледяные глыбы. Во теремном дворе болталась в кандалах женщина, по виду не холопка и даже не боярышня — руки и ноги скованы, а через огромные прорехи проглядывало синее от побоев тело. Когда за первым ударом последовало еще несколько, изо всех сил постаралась молча снести побои, однако у беднядки неосторожно вырвался стон. Этот стон возмутил Федора, точнее, даже привел в бешенство. Столь разнузданное издевательство казалось просто безумием! Палач поднял горящий факел, потом стал размахивать им как булавой, словно хотел сразить неведомого недруга. Дворня, зачарованные колдовской силой огня, с замиранием прислушивались к тому, как полымя рассекает прохладный воздух. Таким слуги видели царевича впервые, сила, которой нельзя было не подчиниться. Кипевшая ярость буквально парализовала его, заставив беспомощно застыть на месте. Губы были крепко сжаты. Они также с трудом разомкнулись, точно боялся сказать лишнее. Душа требовала одновременно покоя и бунта. Софья безвольно висела у него на руках тряпичной куклой... или еще хуже. Марионеткой, которой перерезали все ниточки. Ее тело чудилось вылитым из сливок. Ресницы полукружьями лежали на щеках. Темные брови были приподняты будто в удивлении. Обвила его шею своими черными, тяжелыми, будто змеи, косами. Родилась в дальней земле и, казалось, впитала в себя жгучую твердость и обжигающую страсть этого края. Если чьи черты и угадывались в этом открытом, дерзком, немного надменном лице, то это были черты храбрости и гордости. На фоне боярышень выделялась как прекрасный дикий лебедь, который разительно отличается от неприметных диких уток, если по нелепой случайности они окружат его, когда он прогуливается по зеркальной глади реки. Черной горлицей летела она впереди свиты. Шептались о ней, как о паучихе, да только слухи эти ничем не отличны от слухов прочих, каковых много гуляет о каждом из династии, а если и грешна, никгда не поздно просить прощения. Согласен, что она диковата и несколько странна, но полагал, нужно лишь время и толика внимания, что залечило бы язвы и зарастило шрамы, унесло рубленые головы. И верно, заметила его, еще мальчиком, не случайно. В нашей жизни не бывает случайностей. Все, что бы ни случилось, имеет свою причину. Не выходил тогда поближе к свету и суете, местом были темные уголки зала, не любя крови, как инок проводил в посте, в молитвах и мольбах с коленопреклонением, днем и ночью, изнуряя себя духовными подвигами. Будь у нее глаза обычного человека, она не заметила бы хворого, неприметного. Но ее взгляд, будто пуля, без препятствий пробивающая крону молодого деревца. И только она одна сознавала, пожалуй, каково это — быть изгнанным туда, где некому любить или проклинать, заблудиться и, спотыкаясь, идти по миру, имея в спутниках лишь обыкновенных и, по сути, совершенно посторонних людей – всех этих негодяяев, подлецов и лизоблюд. Теперь, по просшествии нескольких лет, с ним творилось что-то диковинное : желал видеть ее улыбку, смех, желал видеть прекрасно защищенной, силой выхватить ее из мира боли и перенести в свет теплых, уютных комнат, чтобы никто зла не думал чинить. Конечно, он и раньше отдавал должное неординарности Софьи Васильевны, но красота мало интересовала. Сейчас же молодая грудь его трепетала, как раненая птица. А он, обняв ее как можно нежнее, наклонился и аккуратно, так, что она ничего не почувствовала, уложил на кровать. В столовой избе Ивана Ивановича большая удаль. Боярские, княжеские и дьяческие сынки, забубенные головушки, изо всех сил пыжатся друг перед другом явить себя. Молодой парнишка, безусый, щеголевато одетый, сын князя Масальского – Гришка – вскочил верхом на дьяческого сына Петруху и заорал во все горло. Чаша с громом покатилась под стол. Иной краснощекий, откормленный маменькин сынок, полез под стол, третий — обнял двух парней, затянул непристойную песню. Крикнули: «Девок! Девок!» Иван Иванович вскочил, оглядел хмельными глазами всех и строго сказал: — Не забегайте вперед! Государь я ваш или нет? Лобызайте мою руку! Все бросились к руке, по очереди прикладываясь к ней. — Или забыли, что я Ваньке Медведеву голову срубил?! — Помним, батюшка, Иван Иванович, помним, — залепетали юные гуляки в страхе. — Всех я вас жалую, но всех я вас могу и на плаху свести... – исказилось злобою, он с силою ударил по столу: – Станьте на колени, собаки! Я — ваш кесарь и владыка! Стыдно Федору за этих несчастных. Они хотят победить скуку от сытости и беспечности умножением забав. Не успеют еще вступить в жизнь – и все уже для них истощено, питают высокомерное отвращение, они уже не смотрят с любопытством вперед. Сие прилично лишь выжившим из ума старикам. Не выйдет у них разговор с братом. — А-а-а, сизый голубок явился?! — бранью встретил его Иоанн. — Изменницу от моего суда избавил, у себя пригрел? Ведомо ли тебе, дурню, что она колдует, за преступления свои ответит, коли не вернется вспять, в мужнин дом. Да, закон суров. С древних пор в обычае женским словам и слезам не верить. Только господин умен, а жена слаба, малодушна, шатка. Она всегда во всем виновата. Буде нет никакой вины за нею, и тогда супруг все одно волен наказывать ее. Младший, он смутно понимал, что даже у праведной суровости есть некая грань, преступать которую нельзя. А почему нельзя и отчего нельзя — не знал, и не мог объяснить. Вновь и вновь представлялся ему хлыст, разрваающий спину под черным шелковым платьем, стан тонок, будто клинок булгарский. — Не позорь себя…успокойся, иди спать. Тяжко было зреть наследника, побагровел, сжал сжимал серебряный кубок с такою силой, что смял его. С шумом поднялся он с кресла, осмотрел хмуро бражный стол, швырнул его. — В дни горести, отчаянья могу ли я не думать о благе Софьи? Честолюбие одолело, никакая слава воинская не изгладит позора, причиненного твоим безумством. Смею ли отдать на поругание мою сестру во Христе? Отрекись, несчастный, от сего заблуждения, опиши свои окаянства и извинись. После этих слов Федора они какое-то время молчали. Его словно увидели впервые – так сильно поразил, так мягко и убедительно звучал его голос, такое вера светилась в лице и глазах. Но он ошибся, ужасно и непоправимо, находиться рядом с царевной стало и агонией, и несравненным утешением. Бедняга увидел – увидел как наяву, словно Сатана принялся искушать видениями, – как ее юность сгорает на алтаре бессмертия, как кровь наполняет его иссохшиеся жилы, становясь единственным источником тепла и богатства. Затуманенный, полусонный, горел изнутри и внешне он ничем не отличался от прочих живых людей. К закату уверился, окончательно заболел… или проклят. Оказался словно распятым, но это не доставляло ничего, кроме новых страданий. Забился в самый дальний угол и нашел успокоение, распластавшись ниц на холодном каменном полу. Поднимая голову, находил перед собой пугающие сцены Страшного Суда – приговоренных к аду. Убежденный, что заслужил эти муки, и не понимал, что с ним происходит. Фрейлины сняли с неё сорочку из чистого шёлка, прикрывавшую туго завязанные бинты, одевали летник с открытыми рукавами и нашитыми на них изящными косынками-вошвами. Обычаи изволь соблюдать, итак хулят Соню чернявой и бедовой. Летник подпоясали трехцветным турецким кушаком, обули сапожки. Она заметила вдруг, в каком благоговейном молчании прислуживают её обычно болтливые дамы : по уговору в царственной фамилии не воротится, пока обидчик прощения не испросит. Получила маленький отпуск, небольшую передышку перед новым сражением, время зализать свои раны – и все, все благодаря Федору! Помнила тягучий, обволакивающий запах ладана, как упрятял в густую, теплую шерсть одной из медвежьих шкур, помог откашляться, сесть и напиться. Испытала прикосновение хрупкости, и совести, от которой мог бы плавиться воск. Это и иные разрозненные обрывки, которые могла собрать воедино умом, сказав себе: «мне хорошо», или нет, «мне хорошо… с ним..». А ведь это, согласитесь, есть две большие разницы! Юноша… нет, не пугал её, но отчего-то при взгляде на его светлое, слегка удивленное чело, дрогнула в смятении. Она забыла свое тело, которым владели другие, забыла холодную фарфоровую стать, при виде которой холопов охватывала дрожь, забыла следы прожитого, запечатленные в ней жестокой судьбой. Ощущала себя чудесным образом очищенной, в ней мечтала воскреснуть девочка Соня, она чувствовала себя обновленной, исполненной нежности и целиком обратившейся к ней. С зябко скрещенными босыми ногами, с тревожным взглядом потемневших глаз, ищущих спасения, терзаема стремлением улететь из клетки. Ему хотелось внимать, тайным и скрытым вещам. Они хранятся в разных отделах его памяти, а может быть, запечатлены в записках, хранящихся в ящиках его стола или в сундуках. И потом, хотя она сама не признавалась себе в этом, Федор нужен был ей, чтобы стряхнуть с себя страшный груз тайны. Чтобы не чувствовать себя в одиночестве с безумными надеждами, с трепетно вспыхивающей радостью, которую ледяные ветры сомнений гасили, как дрожащий огонек. Поговорить с ним о прошлом, о будущем, о той безвестной пучине, где, может быть, ждало ее счастье: «Ты прекрасно знаешь, что там, в глубине, что-то ждет тебя… Ты не должна от этого отрекаться…» Ничуть не боялась его физической немощи – она уверялилась в том, что немощи нет. Быть может, она и была налицо, только ей, теперь все равно. Когда она впервые была с наедине, в сознательном состочнии, впервые как следует на него посмотрела. Создан из луны и звезд, из белизны, составляющей суть как облаков, так и невинности. А иначе и быть не могло. Злодей Ивашка считался основным кандидатом в преемники, с Федором все получалось сложнее: сначала ему было рано заниматься державными заботами, потом все внимание родителя сосредоточилось бойком и здоровом первенце. На протяжении многих лет мальчику говорили: брат будет великим государем, а ты… ты… ну что за незадача, куда девать-то тебя? Давай-ка в храм сходи, с отцами святыми поговори, дела до тебя нет, да и тебе делать нечего. Сгорбился очень низко, почти склонившись. Тихий вздох его сорвался и покатился по покоям. — Мой принц… — такая же – порывистая, неудержимая…ее приоткрытые губы имеют оттенок еще более вишневый. Солнце светит сквозь туман неярко, но оно – черно, ибо внутри зверем исходит сумасшедшая трансильвпнка. В ней живет неугасимое пламя, вся она сейчас сосредоточена на одном, всепоглощающем алкании. Это – жажда освобождения от нарастающего, сумасшедшего желания, жажда, чтобы этот смиренный и непорочный ангел пал с ней. — Зачем, зачем ты губишь его ? — взвилась Соня. Ведьма хохочет, слушай, дурочка, слушай. Да, так будет, нет преграды для Батори из замка Шарвар! Вот несется по пропасти стук подков. Тенями черными пластаются кони, и пена с разодранных ртов падает на землю, устилает ранним снегом. Поднимается и опускается плеть, разрисовывая конские крупы кровавыми узорами, и тонет ржание средь голосов и звона оружейного Ветер носился по ущелью, сыпал камнями и норовил раздуть костер до самых небес, а под утро, утомившись, принялся скулить и вздыхать. Он бродил вокруг шатра, не давая уснуть... Блилизится судьба, ровна дорога перед ней. И лик ее темен, выскоблен годами да обожжен порохом. Плащ крестовый лежит на плечах, это – мой, твой и его Рок.