Страшные сказки

— Храни тебя Бог, Матушка-царевна! Я и дети – верные рабы твои, что ни укажешь, все сделаем… Есть на свете особый род женщин. Чаще всего белокурые и голубоглазые, но не обязательно. Они словно бы все – из мягких линий и нежных красок, и не столь важны черты, и вовсе ничего не значат наряды. На них просто приятно смотреть. Мужчина ли, женщина ли – у всякого теплеет на сердце, и губы сами собой расплываются в улыбке. Такова была прелестница, Варенька. Статная, чуть вздернутым носом и упрямым вишневым ртом,с цветущими формами, которые дает счастливое материнство, вновь была призвана на службу во Дворец. Не остался не оплакан друг сердечный, венчанный, ночами подолгу не спала, и если не молилась, то лежала, вспоминая свою жизнь с начиная с того дня, когда, весело гогоча, лихой опричник, напористый, жестокий, догнал ее, дернул за косу, взял в свое седло, до того момента, когда она в последний раз прижалась к его остывшим губам и тяжелая крышка гроба скрыла его от нее навсегда. Она часто плакала в темноте, а позднее ее стали посещать кошмары. Она кричала и металась на своем ложе, ребятишки просыпались и испуганно плакали. С годами озорной дух терял форму и плотность, становился видением, почти что религиозным мифом, а не мужчиной с недостатками. Нутро ее разрывалось от колокольного звона, но прислушивалась к нему с любовью, как будто в нем звучало последнее прощание. Стоило ей появиться в церкви, и взгляды всех молодцев так и липли к ней. И только ли молодые млели? Очи мужчин в возрасте горели еще ярче, еще жаднее! И невольно мысли горючие, беспокойные, летят туда, в усадьбу, к малым сынам. Это все, что осталось у нее самого дорогого на свете. Князь Голицын, благословлен его и здоровьем, и дородством, славою ратною, деревнями, селами,кладовыми, полными золота, парчи и мехов дорогих, женившись на Варваре, такой человек сделался бы ее покровителем, ее и сирот без отца. И знала, кто приложил руку к этому союзу, воспев красоту Басмановой вдовы. Тонкую, изящную руку с длинными пальцами, для которых слишком тяжелы были многочисленные перстни, унизывавшие их… Эта рука властно вела князя туда, куда хотела. Эта рука властно направляла и многогрешную жизнь обитателей теремов. — Ну что же стоишь… Иди, иди ко мне! Фрейлина попыталась было пасть к ногам, однако Соня удержала ее, приласкав. Впоминала, как очнулась в страшной, суровой эпохе, запах шкур и ночных сорочек, нежной кожи, спутанных волос. Как боярыня наставляла ее, беспутную «латинянку», учила – встать, сесть, пройтись, будто родная мать, утешала в горе. Хихикали под одеялом, засыпанным хлебными крошками и заляпанным липкими пятнами меда, который они потихоньку таскали со взрослого стола; однажды умыкнули даже кувшин с вином. Шепотом поверяли друг другу секреты, делились надеждами и мечтами. Давным-давно и далеко-далеко. Как они были наивны! Сейчас, как придирчивые дьяки, наводят счет урону, который причинен хозяйству и имуществу неким стихийным бедствием. Вот крышу слегка потрепало, окошки повыбило да покосилась дверь. Ну и обмело замазку со стен, и пол просел… Плохи дела! У Сони веки окружены темнеющими, провалившимися подглазьями, что придает ей не то весьма печальный, не то осуждающий вид. Нос на похудевшем лице чудится слишком большим, щеки запали. Кожа приняла желтоватый оттенок. Но по-прежнему нарядны длинные ресницы, по-прежнему алеют уста. Словно прочитав ее мысли, подруга смущенно улыбнулась: — О, время всех нас учит, всех… Как ни горько было лишиться счастья, вернуться к мужу все-таки пришлось. Дни равновесия и справедливости, дни, когда попала в рай, в более возвышенный и восхитительный, чем только существует, излечилась и вновь открыла для себя радость жизни, ушли в небытие, как листья по аллее, – листья, которые время от времени непрерывным потоком падают, сорванные ветром, мимо окрашенных в зеленый цвет стен из маленьких садиков, устроенных на крышах домов. Никто ни разу не упомянул о ее избиении, но все об этом помнили, и это создавало напряжение, а братья так и пылали враждебностью. Точнее, пылал старший, казалось, будто весь родительский огонь ушел на то, чтобы выковать первого ребенка, а иному — что осталось. На Ивана даже не смотрела. Он отравляет ядом все, до чего дотрагивается. Улитка хоть и дает пурпур благодаря своей раковине, но в то же время оставляет след из слизи. Не желала этого брака, но раз они поженились, хотелось верить, что у них будет прочный союз, вместо этого интриги изломали, испортили их отношения. И в конце концов союз распался. Теперешний этап она восприняла как неудачу. И в то же время как освобождение. Сидела на своем высоком месте, холодная и недоступная. Чуть наклонившись, специально говорила сидевшей рядом востроносенькой девице в зеленом бархатном летнике, та поминутно прыскала в ладошку. С тонкой грацией подносила кубок. Это был единственный способ вынырнуть из темноты, грозившей ее поглотить. Она не смела ни на секунду расслабиться, все время была в маске, за которой прятала невыносимую боль, а ночью снились одни кошмары. Представляли единое целое —царственную чету, и тем не менее между ними зияла широкая пропасть, отнюдь не заполненная покоем. Оба отчаянно стремились избавиться друг от друга, но их все еще связывал закон. Чужие, разные, и никогда не слюбиться, разве только через насилие над собой, только это все равно не любовь и не семья. Твердая, ощутимая реальность, которая останется у нее в памяти, пока не ляжет в могилу, где бы это ни случилось. Говорила себе, познала юдоль скорби, обратилась в призрак без чувств и желаний, ничего между ними, родственниками не было и быть не может. Ничего преступного, будоражещего… Тоска, которую, как она думала, нескончаемая цепь суровых самоограничений исторгла из ее души, поднималась в ее крови, словно громадный медведь-одиночка, проснувшийся посреди зимней спячки. Ощущала невыносимое напряжение и все время внушала себе, что нельзя поддаваться на уловки Батори, но, как на яву, ухмылялась, держа багровое, кровоточащее сердце. Знала о своей прелести, данной ей магией, соками трав, звездами, прелести, перед которой мужчины были бессильны. Настало время – и она почувствовала необходимость в жертве. Юноша покорно, без вызова глядел на небеса, как живой, а злые ведьмы, сумасшедшие фурии, одинакоые близнецы, все сильнее давили, пока сердечко не остановилось. Однако поздно ночью рычала, ибо она бесконечно устала от постоянной лжи и притворства, оттого, что жизнь ее бецельна, пуста. Ей снился Федор, она словно чувствовала кожей его кожу, ощущала тяжесть его тела, прикосновение ладоней. Светлые, мягкие волосы, взъерошенные от сырости, даже усеянные каплями росы с улицы, той же росы, что осталась на его бровях и заставила потемнеть длинные ресницы вокруг больших кобальтово-синих глаз, поблескивали на свету. Ее боль вот-вот утихнет, перерастет в теплое, трепетное и приятное ощущение. И никакой страх перед возможной карой не затмит теплоту этой сцены, ненавязчивое великолепие лучащегося света, проникающего сквозь занавеси, четких линий его гладкого лица, доброты его улыбки. Неподвластный ни гордыне, ни горечи, не прикасавшийся к вину, не был ни тщеславен, ни дерзок, а напротив, прост и доступен. В нем не было жестокости, ни подлости, а власть он воспринимал лишь как тяжкий груз ответственности. Казалось, в эти моменты действительность не просто становилась царством плоти, но во власти чар, не подчиняющихся никаким законам природы. Вот, единственный, кто мог рассеять мрак и ужас, ощущение полнейшего одиночества и неприкаянности, царившие в переходах карпатских замков, притушить темную лаву, прожигающую до кости, что подымалась из ее души, готовую в любой момент вырваться наружу! Боялась – до чего довели гордячку! - и страстно искала этой силы. Силы, отличной от той, которую демонстрировали в битвах рыцари, не решая, кто прав, кто виноват, полагая, видимо, что на земле дозволено все, а если под саблю попадет невинный, то на небесах с этим разберутся, или хозяйки, защищая трансильванские крепости, выставляя на пиках головы янычар. Не уставным христосованьем в праздничный день, не пьяными объятьями на пиру, не умильными ласканиями детишек, выпрашивающих что-нибудь. Просто мимоходной, ничего не значащей, из одной только приязни, из веры того, кто способен иметь и отстаивать свои убеждения, когда оставались одни лишь гнусные лицемеры, алчущие убийств чудовища. Красива ли, нет ли, была очередная свадьба, ценить не хотела, пыталась сказаться хворой,чтобы не идти, но слепой, кривой или у смертного одра, а велели — Государь требовал веселья с той безудержностью, с какой отъявленный квасник рвется к дармовой выпивке. Русский пир напоминал ураган, разносил вдребезги не только посудины, заставленные едой, но и в щепы дубовые столы, которые в начале торжества не могли сдвинуть даже пяток молодцов. Отцы девушек не скрывали волнения, без конца крестились на маковки соборов и вполголоса читали молитвы. Всем своим видом они напоминали кроликов, запертых в загон кровожадным поваром. А проходящие мимо мужи поглядывали на отцов со злорадством дежурных стольников, которые уже видели зверьков запеченными в печи и не могли дождаться, когда изысканное блюдо на золотых тарелках и в окружении зеленого лука и свежих помидоров будет выставлено на столы. Среди девиц выделялись купеческие дочки, которые напыщенными гусынями разгуливали и всегда помнили о том, что денег у них поболее, чем у иных родовитых бояр, и батюшкиных гривен хватит на то, чтобы вымостить ими всю дорогу до кремлевского крылечка. Избранница Анна Васильчикова тиха и врожденным смирением больше напоминала инокиню, чем царицу, бродила потерянной сироткой. Впрочем, будь девчонка, которой теперь в ножки кляняться, по имени-отчеству звать, хоть самой Афродитой, для Сони не менялось ничего, будто шла на казнь. Того, кто нашел свою судьбу, но в силу несовершенства этого мира не может всегда быть с ней вместе, словно отдали палачу. Когда объект привязанности находится не рядом, это рождает муку, сродни голоду или жажде. Такие эмоции страшы тем, что могут уподобиться пушечному ядру, которое сокрушит все вокруг и взорвется, в итоге, само. В полной мере уяснила, что эта мука может разрешиться одним из трех исходов. Первый, — самый желанный, — встреча, презрение всех правил, норм религии, морали и…обоюдное грехопадение. Иной, – романтичный, как в средневековых романах, — один не смог пережить второго. Третий исход, — он печален, праведен, но одинаково трагичен, полная и абсолютная разлука. Нет, нет, им не следовало видиться, но сложилось так, что память — это все, что есть, и корону бы променяла на заветный час! — Здравствуй, сестра… — Федор был очень высок ростом — Соня едва доставала ему до плеча, и, чтобы поприветствовать, он опустил голову очень низко, почти склонившись. Он вел себя как ударенный молнией, долго стоял перед алтарем, крепко сжимая руки до побелевших костяшек. Хотелось раздавить его своей страстью, однако, конечно, соблюдая при этом меру, дабы впоследствии вновь стал прежним, как если бы прекрасная ваза, разбитая на куски, могла из мельчайших частиц и осколков восстановить свою прежнюю форму и даже приобрести новый, более утонченный блеск. Ах, наивная простота, с которой делит весь мир на черное и белое, отметая полутона! Каждая клеточка ее тела составляла противоположность ему. Давший обет смирения, немногословен. Совратительница, не умела, да и не желала анализировать причины своих дурных порывов, прекрасна, как меч-кладенец созданный искусным мастером, и так же опасна, как его лезвие, — притронешься неосторожно к сверкающему острию, и захлещет ручьем из разодранной раны. Она губительна, как стрелы ордынцев, и нужно предусмотрительно отступить на недосягаемое расстояние, чтобы уберечься от смертоносного жала, но, бедняге не хочется этого делать, хочется остаться рядом. Оба плотные сгустки энергии, два заряда, которые фатум влечет друг к другу, он же и отталкивает, ибо сближение ведет к катастрофе. Сети дьявола были раскинуты так широко, что, споткнувшись, царевич угодил прямо в них, они были сплетены такими крепкими нитями, что вырваться на свободу не было возможности. Казалось, что продирается через злой терновник, который неминуемо вопьется цепкой колючкой в плоть и вытянет остаток дыхания через крошечное отверстие. А… ему не жалко. Огромное впечатление произвело то, что Софья умна, с ней совершенно легко говорить. Какая-то ее часть, верно латинянская, пристально смотрит со своего кресла, словно зверь, словно какой-то хищник вытеснил все человеческое и оставил только голод, но чаще была добра, принимала речи Федора, не смеялась над ними, что Русь, ныне гибнет, испустошенная и обессиленная. Держава обратила в клубок сцепившихся между собой червей. Выбора не было ни у кого, только на самом деле выбор остается всегда. Если не на житейском, то на ином, духовном уровне. Привык, что книжники всегда мужчины, большей частью монахи. А тут свободно читает огромные тома, покрытые пылью веков. Эти ощущения рухнули, словно ярый ливень на иссушенную, растрескавшуюся землю. Пролились, забурлили, закружились стремительным водоворотом. Он жадно пил, он захлебывался, погружался с головой в этот неистовый поток. Приметил, какие у нее длинные и тонкие пальцы, даже хорошенькие. Мысль, что прикасался к ней, пусть во спасение, из самых благих побуждений и через одежду, заставила вздрогнуть. Не мог объяснить словами, не выразить и определить, понимал лишь в том, что это – какое-то новое чувство, которое делает каждый миг, проведенный вместе, дольше, чем вечность. Он подолгу молился. Никогда, как и раньше, не пропускал теперь ни одной службы, а вот у исповеди бывать перестал. Его будто жгли языки пламени. Рассказывать о том, что творилось, казалось невыносимо. Но молитва ныне не рождала ясноты, и величественные слова церковной службы падали словно в мутную воду. Ибо вгляделся в самую жуткую сторону разъедающего, ядовитого, кошмара, толкавшего ее к гибели, его — к Аду, ибо он посмел думать о шляхтяночке не как о свой свойственнице, о жене своего брата и будущего государя! Ах, кабы смотрела на него холодно, как и подобает госпоже! Но в том-то и беда, что она отнюдь не смотрела с остудою. Очи его остекленели, губы, внутри которых по мириадам тропинок бежала кровь, превратились в две тонкие багровые полоски. Стал бояться ночей. Страшился заснуть, потому что снова и снова являлся все тот же сон: серая муть, и перевершить бы все заново, спасти венгерочку, и…не мог. Как убежать от самого себя ? От неотвязных мыслей о той, что была для него недостижима, как утренняя заря? К которой сам отрезал себе пути: грехом и преступлением. Он принял крест, да молчит, да иссохнет, изведется его плоть, но станет малодушно причитать: «За что, ведь иные грешнее меня!». Молил о другом: — Господи, я пред Тобой, не ропща приемлю кару Твою, но и карая меня, не оставь Ее Своим милосердием!