Страшные сказки

Царевич Иван чуть приподнял голову, но встать не смог: мешали девичьи косы. Перед тем как уснуть, юница обвила его шею этими своими черными, тяжелыми, душистыми косами и пробормотала чуть слышно, уже сквозь дрему: — Вот теперь ты никуда от меня не уйдешь… И мгновенно уснула на полуслове, обессиленная этой нескончаемой сладострастной ночью. Уснула, думая, что наконец-то привязала милого друга к себе навеки. Убежденная, что ежели она телом и душой предалась ему, то, стало быть, и он принадлежит ей всецело. Фыркнул – куда только смотрел нынче, зарекся ведь брать смуглянок чернооких. Хороша, ничего не скажешь: щеки что маков цвет, зубки — жемчужные низки, сарафан натянулся на молодых грудях, однако не спешил улыбнуться благосклонно. С некоторых порон с опаской поглядывал на темноволосых да темнооких, втихомолку почитая каждую такую красавицу сущей ведьмою. И даже самая добродетельная из них знается с дьяволом, горячо убеждал себя, как будто не однажды видел под платьем торчащие копыта. А в том, что его благоверная наверняка сиживала на коленях у чертей, не сомневался. Ах, бесово бабье племя! Верно, всегда была предоставлена сама себе. Привыкла,что все вокруг принадлежало, и никто не считал себя вправе загонять в рамки вероучений. Мудрость женская есть аки оплот не окопан, до ветру стоит – ветер повеет, и оплот рушится, тако и мудрость женская – до прелестного глаголания и до сладкого увещания тверда есть. Ходили смутные слухи о не всегда пристойных забавах, которым предается Софьюшка в покоях, но то доподлинно, толком никто ничего не знал: девки горой стояли друг за дружку, а прежде всего за госпожу, при ней Варвара - колдунья, псица псицей, по приказу кому хошь горло переест. Ну, про Басмановых разговор особый, волховали, небось, супружники для трансильванки вдвоем… Он снял с шеи сначала одну теплую косу, потом другую, опустил их на постель и гибко, неслышно встал. Боярышня пошевелилась, почуяв что-то, но не смогла одолеть тяжкой усталости: повернулась на другой бок и уснула. Да какой с нее прок в постели, с Евдокией-то Сабуровой? Научили ее так держаться — ты на месте, если понадобишься, а пока не нужна, тебя как бы и нет. Было чувство, что она — птенец меж камней, вот чуть сдвинутся — и раздавят. Она выросла в почете, которым был окружен ее род, в уважении к законам и обычаям — а теперь все отбросили, будто сор смели. С ней, обращался как с безродной, но она молчала: всесильному Иоанну и правда ничего не стоило сгубить и ее, и семью, и любого, кто встанет на пути. Сбили его ныне черные тугие косы, захотелось немедленно оборвать это редкое растение и безжалостно скомкать его в свих ладонях, чтобы цвет брызнул во все стороны и благоуханным алым соком. Но нет, лебедушкой плыла Евдокия, а Та, другая, несломленная, нерастоптанная, по-змеиному гибкая — была порождением известной тьмы. И то,что она не поддается, это значительно усугубляет горе! В самом деле, как смириться с тем, что высокомерная судьба иногда указывает тебе на место, напоминает, что ты не только будущий править, властелин, не знающий меры своим желаниям и неистощимый на средства для их исполнения, но прежде всего — обыкновенный человек? Нестерпимо стыдно было расписываться в своей беспомощности, признаваться, что в отличие от нее не сумел воспользоваться плодами собственного хитроумия и злодейства, не поймал удачу. В шелках расшитых жемчугом, пышных рукавах, заканчивавшихся узкими манжетами, в куньем мехе, с белой кожей, которую оттеняли без блеска глаза, София была демоном, ядом, защищенным колючими шипами. Именно в эти и только в эти моменты и сам мог ощутить этот жутко пьянящий, истинный привкус жизни, чужого страха перед неминуемой гибелью и собственное неоспоримое превосходство над бьющейся в агонии жертвой, собственное совершенство, и… всеуничтожающую, бесконечную пустоту сразу после, когда холоп, бьющийся в истерике, умоляющий, лижущий сапоги, рушится навзничь и застывает бледным, совершенно, черт возьми, бесполезным мешком с костями. Изначально выжженный темнотой насквозь, Иван, как никто другой, понимает, что истинный вкус ощущается до горечи кислым металлическим привкусом во рту и спазмами, сковывающими напряженные мышцы. И мало прикончить — хотелось, чтобы несчастные подергались, повертелись. Казнь сама по себе мало его интересовала. Дело это казалось ему простым, не требующим ума. Сыск заставлял раскидывать умом, копаться в догадках, читать в стоне, плаче, причитании, в безумии пытаемого недосказанное им, скрытое, но самое нужное. Правда, зачастую приходил усталый, раздраженный, не любил твердости пытаемого, никаких мучений не страшившегося и умиравшего с проклятиями на устах. Накинув тяжелый бархатный халат, отороченный узкой соболиной полоской, вышел из опочивальни в боковой покойчик. Интересы не давали ни минутной передышки, всякий, кто пробуждает в душе цезаря вражду к кому-то восходит на дрожжах этой вражды, словно тесто на опаре, должен угадыаать каждый шаг, но порою он сам не мог различить, что происходило по его воле в рассудке опоенного злыми зельями, ошалелого от вековечных страхов родителя, а что было и в самом деле изменою. Казалось, что лекари знали все рецепты существующих ядов, а число трактатов и книг о приготовлении всевозможных смертельных растворов, привезенных, едва ли не превосходило родные хранилища. Глядя на это обширное собрание, можно было бы подумать о том, что врачеватели намеревались перетравить половину стольного города. Часто воображаемое и реальное сплеталось весьма причудливо. Люди живут днем сегодняшним, и только государь прозревает грядущее. А поскольку человек так создан Богом, чтобы жить в страхе, только страху он подчиняется, только страх движет его помыслами, обращая их на жизнь нормальную, человеческую, а не на бесстыдное посягательство на чужое добро, чужие жизни, чужих жен, в конце концов, — только страх держит человека в нравственной узде, страх перед Богом или законом, безразлично! — значит, дело государя во имя укрепления державы этот страх насаждать. Может быть, когда-нибудь и настанет царство вечной истины, при коем люди станут заботиться прежде о других, лишь потом о себе, — ну, тогда явятся на смену страху другие вожжи и узды. Но еще Пилат уверял Христа, что царство истины никогда не настанет… и до сих пор именно он, а не Сын Божий, почему-то оказывается прав. Значит, страх, только страх последнее оружие государя! Как говорится, «козла выжили, а все псиной воняет!» Еретиков и смутьянов немало осталось на нашей святой земле. По какой причине укрываются? Кто, как не бес, внушил им противиться младому наследнику ? Спрятались, да напрасно, не укроются... Со дна окиян-моря достанем. Из земли выроем. Смертный меч крепко держет в своей руке. Бог поможет одолеть неправду холопов. Никто не должен мешать. Особенно досаждали родственники новой царицы Анны краснощекие, белолицые, проворные, они старались проникнуть в любую щель, и стрельцы, что стерегли дворец с большим бережением, невесело запрещали: — Не велено по двору шастать, для худородных Постельное крыльцо имеется! Неугомонные Васильчиковые пробивала даже усердие строгих караульщиков, стоявших в дверях государевых сеней. Правда, расположение монарха к своей избраннице теперь напоминало раннюю, благоухающую яблоневым цветом весну, которая вдруг неожиданно была прервана сильными заморозками. Опали белые лепестки, не оставив после себя даже завязи. Сторонился государь супружницы, и постельничие приметили, что вторую неделю не перешагивала порога царской опочивальни. Уже никто не сомневался в том, что участь этой Анны будет не менее печальной, чем судьба сгинувшей в монастыре Колтовской. Требовалось лишь подтолкнуть и простодушного, измученного подозрениями — и доверчивого, что дитя, выносливого, как бык, — и насквозь хворого, изощренно-умного — и до глупости недогадливого человека, которого называли Грозой Руси. Никто не ведал, отчего царица впала в великую немилость: и нравом кротка, и ликом приветлива, жить да не тужить. Ан нет, не у каждой девицы судьба так же сладка, как липовый мед. Все разрешилось разом, когда прислужники во хмелю языком растрепали, что нелюба стала с месяц назад, когда после бражной ночи лег кесарь в супружескую постелю и почудилось ему, будто бы на него мертвец воззрился. — Приворожить тебе, Матушка, надобно… — поделилась с царицей верхняя боярыня, в ушко предлагая. Да и как боярыне не стараться – мужа и деток ее в полон увезли, Иван Иванович забавлялся-играл, словно разъевшийся кот с глупым мышонком. А через миг занесет когтистую лапу — и задавит его до смерти, терпеть не может ближних отцовых людей, у него свои взгляды на управление страной, свои ставленники на высшие посты, спасибо скажешь, если загремишь воеводою в какую-нибудь тмутараканскую глухомань, а то и с головой простишься. Не ведала, не гадала боярыня, что терпеливо сидел в засаде и строил планы, придумывая пытки одну изощрённее другой, чтобы вдоволь насладиться хотя бы одной одержанной победой. Отец-то его ныне не жаловал, повел речь о том, что его не радуют собственные чада, что зреть желает богомольных, трудолюбивых, любознательных юношей, скромных, украшенных добросердечием и мужеством. Он упомянул имя Бориски Годунова, ничтожного раба, мол зело умен, на удивление начитан в писаниях святых отцов, знает древний греческий и латинский, западные новины, отважный всадник и меткий стрелок, а вместе с тем и скромный, послушный слуга. Он, властитель, намерен приблизить-де его к себе и даже доверить ему большое дело. Брови старшего сына сдвинулись, глаза сверкнули, зашевелились ноздри, и вздрогнула бородка от внезапно вытянувшейся вперед нижней челюсти. Многое воспитатели истолковали ущерб правде, не суровыми наставниками они были, а льстецами и ласкателями, покорными холопами царевых детей. Не брали ли в ту пору их на Красную площадь, чтобы видели, как избивали до смерти бояр и прочих сородичей?.. Да мало ли вершилось всякого кровопролития! И разве не он, сам царь, приказал пытать «по изменному делу» дьяка Висковатого обязательно в присутствии царевичей? Науку сию они усвоили разно. Федор… Федор… В волчьей стае всегда норовят укусить слабейшего, вот оттого участь хромого волка – это плестись за подрастающим молодняком и, поджав хвост, сносить обиды. Но в один миг открылось, что брата знает плохо. В разговоре о Батори напоминал скалу, о которую разбиваются самые суровые ветры. — Не трогай венгерку! — почти яростно зашипел, уголок рта и подбородок его с левой стороны будто онемел — Обращаешься с ней хуже татарина, ты умелый воин, но владеют похоть и гордыня. У них, степняков, так и повелось обижать того, кто просто другой, чем ты… но не у нас, не у московских Даниловичей или народа! Мужская прихоть отличается от женской тем, что сама себя полагает взвешенным решением. Даже смотрел на него, Ивана, теми, другими, глазами – не в возвышенных молитвах о душах печась, подобно агнцу, но страшными, подозрительными глазами, иконописными, обведеннными тенью, однако, с живым огоньком внутри — а в чем дело, трудно понять, чуял в волнении брата какой-то подвох, но никак не мог понять, чего ждать и опасаться. После торжеств Феденька и вовсе пропал – не скрипнут, не повернутся петли дубовой двери, ведущие в его горницу… Был так занят своими мыслями, что не сразу расслышал за спиной сбившееся дыхание слуги и его взволнованный голос: — Господин мой! Послание тебе, там иноки во дворе дожидаются… Большой, крючковатый, заостренный нос и жесткая молчаливость стиснутых губ, вместе со всей мрачной осанкой его фигуры, при всей внешней телесной красоте привели в сильный испуг впервые видевших его прибывших. Лениво сорвал печать со свитка. Развернул его, поднеся как можно ближе к камину, и с усилием разглядывал корявые строчки, начертанные собственноручно монастырским настоятелем, потому что вести, изложенные здесь, он не мог доверить никакому писцу. Ах, вот оно что! Ушел Федор с святую обитель, где по его мнению, обреталась истинная вера. Ушел – пострига просить и великую схиму принять. Православие нужно искать в тишине – в скитах, пустынях, подходят для моления небольшие монастыри со строгим и праведным уставом, у которых земли ровно столько, чтобы схоронить усопшего чернеца, а забота братии заключается в том, чтобы отвоевать у камней место для жития, где можно было бы прощения о всех грешных. Многие монахи поговаривали о том, что даже греческие обители, славившиеся всегда своим аскетизмом, были не так требовательны, как этот осколок православной веры, затерявшийся среди лесов. Не многим была под силу тяжесть сурового бытия, промокшая от дождя ряса и как одубевшие от стылого мороза лапти, кельи мурованные, что больше предназначены не для праведного жития, а для сидения преступных узников. Но Федор-то в затвор от мира собирался, не пил водицы, яств не принимал. Настоятель желал услышать – какая такая печаль могла выгнать юношу из теремов златых и бросить на яму, где было место только для бродячих монахов и нищих – и что делать. Молодой Иоанн долго не мог унять хохот, который буквально душил его. Собственно, нелепая затея брата, это даже к добру, думал он, привычно думая о престоле, если хворая ветвь Рюрика засохнет сама собой, не даст плодов, оставив место для старшей, способной и сильной. Верно, пусть тотчас постригут в схиму! Расположился в высоком кресле, откинув голову и прищурившись, диктовал грамоту медленно, обдумывая каждое слово, порой надолго замолкал, и тогда писец, положив перо, настороженно взглядывал на господина. Зато сразу набело, почасту работал так, без вощаниц.