Страшные сказки

Холодом веяло от углублений северной стены монастырской кельи, почти ниши, свет лампады в душном от ладана воздухе излучался зелеными стрелками. Бледнокожий, высокий, но в мешковатой и грязной рясе, Федор сейчас был похож больше на огородное пугало, чем на отпрыска великой династии, сухой, неподвижный, словно выжатое из воска подобие молодости. Его зрачки немного подрагивали, отчего мир в них на секунду скручивался, вопрошали изогнутые темные брови. Много недреманных молитвенных ночей провел он ради забвения бурь и тревог, что жгли душу. Заключась в тесноте, почти в гробу, надеялся пусть не обрести тихий мир и вожделенный покой, но защитить Ее – государыню Софью… Соню – если не выйдет положить конец его мучениям и тому предательству, которое он каждую минуту готов совершить был. Годы слез покаянья, строгий пост, умерщвление плоти, отреченье от мира, от всех соблазнов, безысходный затвор, тяжелы вериги, есть чем целить грех великий! Если, творя добро, пострадать, то, значит, такова уже воля Господня! — устремила совесть свой взор в самое нутро юноши. Вздрогнул несчастный, как будто и впрямь опалился. — Охо-хо, себя благодати не бережешь, а тем самым от царства небесного отказываешься… и земного суда для тебя не сыскать! Думаешь, выше всех смертных поднялся? Ан нет! Господь с тебя и за девичий позор спросит строго! Когда трансильванка приветственно наклонила голову, с улыбкой взирая на него, по стеснению сердца почувствовал, что тонет, плывет…попал в тягучий мед, лесной мед, дикий, с горчинкой. И в этом печаль, неизбывная беда. Пышный наряд, столь отличный от европейского платья, должен был преобразить ее до неузнаваемости. А между тем она и в пудовых одеяниях оставалась все той же птицей залетной, все той же заморской королевной. Хотел бы зреть латинянку, всегда, каждый день, ловить ее руку, держать осиный стан, ведь при всей своей гордости столь беззащитна, вероятно из-за этого такая колючая, степенная, неприступная, замкнута в себе, а в зимний вечер, когда за окнами свистит вьюга, укутывать плечики пуховым платком и пить горячий сбитень из одной чашки, слушать мудрые речи ее и самому поделиться всем, что ни на есть на языке, хотел бы увести куда-то в темноту, туда, где остаются они вдвоем, коснуться вишневых губ. Или в окно вливается ароматное тепло из сада, сгущаются летние сумерки; стрекочут кузнечики, поет о счастье предвечерняя тишина, ее щека прижимается к его горячей щеке. Но ничего этого не будет, никогда не будет! Красота была не в плавном изгибе нежной шеи, не в долгих ресницах, что взлетали темными бабочками. Ее красотой была твердыня, чувствовавшаяся во всем ее облике, та, что помогает и выстоять, не сломиться. Отстояв воскресную службу, поднимался к себе, садился в любимое кресло, раскрывал давно ждущую книгу. А прочитав страницу-другую, начинал бестолково листать, заглядывал наперед, возвращался назад. Деяния древних цезарей, раздача милостыни никак не занимали его. Страсть необоримая влекла к шлятянке, и предательство, кое было бы совершено по отношению к брату, рвали на части, словно два хищника. Только то и помогало выживать, что убеждал себя: а какова была бы судьба голубки, если подозрение закралось лихое ? Сгноили бы ее… Стыд рода смывается кровью виновных и невинных. Совесть, выглядевшая поначалу только расплывчатым темным пятном на снегу, все более воплощалась, увеличивалась в размерах и через мгновение стала такой огромной, что была выше набатной башни. И при мысли о том, что это чудная, смелая женщина истязалась бы темницей, дыбой, плетями, голодом и холодом у царевича начинало все мутиться. Нет уж, лучше самому! Клялся, что навеки разлучится с Софией, потому как он – единственная причина ее безутешного горя и позора. Оглушенный, ослепленный, ловил ртом ускользающий воздух. Никогда в голову не приходило, что можно так страдать из-за девицы, что в омут либо в петлю. Наставления старцев, погруженность в чтение писаний древних летописцев – все это прятало его от дворцовой жизни, от пыток и казней лютых. Теперь он не узнавал себя. После той злополучной свадьбы Федор не видел, не помнил ничего вокруг, ноги сами вынесли к стойлам. Навалив седло на первого подвернувшегося коня, дрожащими, непослушными пальцами он затягивал подпругу, никак не попадая в дырки. Конюх сунулся было услужить, но, перехватив взгляд, подавился словом и живо испарился. Конь наметом вылетел со двора, челядь шарахнулась по сторонам. Он опамятовался, только когда жеребец запнулся обо что-то и едва не сбросил седока. Вокруг высились громадные ели, темные, поросшие лишайником, зловеще выставившие сухие обломанные сучья. Под ногами корявые, переплетенные, словно змеи, корни вспучивали землю, силясь выползти из-под толщи опавшей хвои. Ни шороха, ни звука. Лес стоял, словно мертвый. Нет, скорее живущий – какой-то темной, искореженной жизнью. Сурово-зеленые, отдающие синевой ветви, хищно ощетинившиеся острыми иглами, сплелись в единый купол. Сумрачно. Сюда не досягали солнечные лучи. Или просто свечерелось? Дальний свет плеснул за лесом. Испуганный конь вздыбился, попятился. Полыхнуло прямо в очи, рушилось, раздиралось на части невидимое небо. И тут рухнул ливень, стеной, без разгону, без предупреждающих первых капель. То белая вспышка, то черная тьма залепляла чело, и нельзя было вздохнуть, горло забило мокрым ветром. При новой вспышке стало ясно, как тянется, силится отделиться от ствола надломленная ветка, опасно кренились, трещали, рискуя обвалиться. Может и лучше так – погорюет батюшка, да на пиру утешится, а один удар положит конец горькой доле Федора. Это его боль рвала небо в куски. Он не помнил, сколько длилось безумие. Просто вдруг оказалось, что молнии уже не бьют, что с небес льет обычный дождь, что измученный конь тащится шагом подле монастырской ограды, и оба они живы, чего уж и не чаялось. Его ощущение, что серый мир без неба из снов выполз в явь. У него ни на что не было сил, понял, что не избегнет тьмы кромешныя, скрежета зубного, червя бесконечного. В памяти звучал удивительный голос, заметил это при первых же словах, которые Она произнесла по приезде, хоть и на русском, но каком-то странном: для женщины довольно низкий и хрипловатый, однако очень звучный, он не слишком вязался с ее легким сложением и создавал ощущение тайны. – Обещаешися ли Христу? – спрашивали его иноки. – Обещаюсь! – Принять ангельский образ ? – медленно повернулись в его сторону гробовые старцы, тощие, дряхлые, безмолвные. В сумраке мутно желтело шитое гладью украшение их черных ряс: черепа на двух сложенных крестом костях. – Обещаюсь. – Жить безысходно в обители? – Обещаюсь… И взяв бутылку из-под деревянного масла, стоявшую под божницей, разбил ее вдребезги об угол печи, собрал осколки и, став на них голыми коленами ради умерщвления плоти, стал продолжать молитву. Луч солнца, который проходит сквозь узкое окно терема – это все, что есть у ЛжеБатори. Сияние на рассвете пронизывает богатую темницу, в нем находит отблески былого счастья. Сегодня свет был ярче, чем обычно – настала долгожданная весна. Если привстать на цыпочки около окна, можно разглядеть за вечно стелющимся вокруг туманом смутные образы далекой жизни, которая не предназначена для высокой чести русской царевны. В предрассветные часы слышны трели соловья, а вечерами доносятся звуки струн и шутки холопов. Чему они радуются? Уж не тому ли, что ее как пленницу держат в собственном доме? По нелепым средневековым обычаям редко дозволялось выходить из своих покоев, проводя круглый день в обществе приближенных из лучших родов боярских. Все занятия и развлечения их должны были состоять в вышивании да нарядах, но с легкой руки Сони они выливались в борьбу — против докучавших условностей, жен государя (которых по счету!) и их алчных родственников, Ивашки-супруга ненавистного, против всего, что стояло бы на пути. Любила подслушивать разговоры, ловить красноречивые взгляды. Многое домысливала сама. Не просто так смеялись бояре над королем польским : получил де сан как дар за труды от панов, а стало быть, он панскую раду ставит выше себя? Ну, а если он, не угодит панам, они же его могут и снять с престола. В воздухе пахло войной, «дядя» Штефан как настоящий король, а не король, нарисованный на картинке мечтал царствовать и приказывать, искал только предлог для ссоры с Москвой, говорил о своем праве на Ливонию и требовал громадную сумму денег. Звуки жизни слились в один неразличимый шум, и вот она одна перед свечой, опять шепчет свои заклинания. Отчасти такому бурному проявлению способствовала темная двойница, клокочущий дух противоречий, и волны поднимались одна за другой. Окружающий мир не имел ничего общего с ее собственным, она была раз и навсегда отсечена от него. Как призрак в белом платье вторая «Я» пряталась во мгле, прислушиваясь к шепоту и разговорам, к неясному, полуреальному Раю или… Аду. Благодаря Софии горы открывали ей свои объятия, и она проносилась по своим-чужим землям, глядя на их долины и нивы, укрытые серыми туманами и яркое солнце на сумасшедшем небе, от которого по телу пробегала дрожь. Это бывали безумные дни… «Ну долго ли еще ждать? Видно, проиграла, опаздала!» — кольнула острая, страшная мысль, прилетевшая, как стрела, и чудилось, выжгла до кости. Она сжала пальцы, так что ногти вонзились в ладони, и отвернулась к окну, едва успев подавить судорожный вздох. Щеки побелели настолько, будто под тонкой кожей не осталось крови, дышала глубоко и редко. Когда шпион известил ее о монастырской грамоте, что Федор Иоаннович намерен постриг и схиму принять, а старший брат всячески потворстует губительному решению, когда за верным человеком захлопнулась дверь, она подумала: всё кончено. Жизнь рухнула в одно мгновение, и разум ее, хваченный ужасом и мрачной мстительной ненавистью — к этим гадким законам, гадкому городу, к другу и возлюбленному, предавшему ее вероломнее всех иных, — не в силах был постичь это. Она стояла, только беззвучно повторяя: «Всё кончено. Всё кончено». Стояла, пока ноги ее не подогнулись. Тяжело, безвольно повалившись на ковер, она зарыдала, как никогда не рыдала раньше, билась в лихорадочном исступлении. Да, лучшего повода расправиться у Ивана Молодого не будет! Этому негодяю прикончить — надо, чтобы жертва подергалась, повертелась, забавлялся с ними, точно с глупыми мышатами. И особенно тонко чувствовал он именно Соню, как будто его ненависть пролагала некие странные тропы, протягивала некие незримые нити, благодаря которым он точно знал, когда, в какую минуту и чем можно морально ее убить. Неловко ползла, загребая босыми пятками, — домашние туфли на восточный манер без задников при падении отлетели в сторону. Потом осознала, что в намерениях Федора не было лжи или оскорблений — любил ее больше себя самого, спокойно, тихо радостно принес свои жертвы, как святые мученики шли в пасти львам. Что-то новое, заговорщицкое теперь витало между ними, и это было странно, состояли в заговоре против всех вокруг, но только последние дни словно вступили в заговор против друг друга : считал высшим своим долгом ее уберечь, но никогда, никогда не приняла бы эту цену. Расставание — не выход, ведь между ними чувство того особого свойства, от которого нет спасения; оно разъедает непоправимим и самоубийственным стремлением к этому непоправимому, к краху. Так бабочка летит на огонь. Но, достигая этой черты, она сразу же сознавала, что заблуждается: у них с Федором есть свое счастье. Недоступное, незримое никому другому, лишенное правоты и спокойствия — и все-таки счастье! Они не порабощены им, вовсе нет, эту связь не разорвать ни стенам глухим, ни времени, ни расстоянию. Вдали от него и друг друга их сердца изойдут кровью. И никогда ничего не забудут. Поднялась, шурша темными юбками, двигая расправленными плечами. Был только Федор — и она, бессильная перед своим стремлением к нему; вечной, неутолимой жаждой приобщиться к чуду, которое он собой являл, к глубокой трогательности, духовности, суровой нежности, сумрачной преданности, целиком поглощавшими его. И, однако, его покорность вовсе не была слепой; веки, столь часто опущенные, выражая согласие или погруженность в мечту, вдруг поднимались, и тогда самые внимательные в мире глаза смотрели прямо на нее. Радостный трепет наполнял, когда вставала на цыпочки, тянулась к юноше, как будто прикосновение могло принести исцеление всем ее ранам. Только с ним зверь, сидящий внутри давал расслабиться, переставал грызть, не только бодрствовала, существовала, но и жила по-настоящему. — Если я и слепа, то оттого, что вижу слишком яркий свет, — прошептала она. Теперь ей было не до брани, не до бессильных, ни к чему не ведущих разговоров и сплетен — дело теперь нужно делать, а не браниться! Софья отправила дерзкое письмо настоятелю не поддаваться на хотения нового послушника, грозила участью митрополита Филиппа за непокорность, если хоть один волос упадет с головы младшего царевича, для красного словца напоминала, как поступал с дерзкими монашками господарь Валахии Дракула, и что Иван Васильевич приветствовал такую единоличную, жесткую власть. Она имела также тайное непродолжительное совещание с князем Голицыным, заклинала под каким бы то ни было предлогом спешить, не откладывая ни минуты, в обитель, дружину и стрельцов взять, хоть уговорами, хоть силой, под белы рученьки, но вернуть царевича. Несмотря на надвигающуюся старость, государь по-прежнему был крепок, словно вырублен из единого куска черного гранита. А уж если встанет в проходе, так не увидать за громадиной даже полуденного солнца, если обращался громким, поставленным голосом, если в этом голосе проскальзывало неодобрение, душа у всякого уходила в пятки, наклонялись еще ниже, пытаясь запоклоном скрыть ужас : вот-вот загребет когтистая хищная лапа русского самодержца, правитель всегда напоминал зверя с оскаленной пастью. Боролся за единство страны, оберегал ее, чтобы не рассыпалась на множество ломтиков. А страна при том при всем взяла и раскололась-развалилась на две половинки, потому что рубеж земщина — опричнина прошел не по межам или улицам, распались семьи, множество отцов и сыновей стали врагами друг другу. Верные слуги его обагрили руки в крови своих соплеменников, а для всех людей, русских и иноземных, кто вдохновитель жестокости и беззакония? Он. Недавно начал писать Синодик, чтобы поминали винных и безвинных жертв, которые умирали, проклиная его, — так со счету сбился. Все чаще и чаще в перечне имен встречается строчка: «А про тех ведает Бог…» Даже имен не помнит убитых людей! Не помнит, не знает. Подходящий день выбрала Соня, чтобы интриги наследника открыть – да можно ли, Он, отец всего народа, своих детей проглядел, проглядел, как один родной сын другого, мальчишку еще совсем, приказал живьем схоронить! Отомтит, отомтит… Как наяву увидела кару первого врага своего, ответственного за все беды, за одиночество, за непрерывные слезы первых месяцев, за потерю ребенка, с первой встречи испытывали глухую неприязнь (взаимную, разумеется!). Лицо государя, тронутое холодом, сделалось суровым. И чем горше была думка, тем тверже становились его черты. — Такое очень случается. Божий свет так устроен, что рядом с праведником всегда соседствует Иуда, — примерил на себя белые одежды пророка. — Жалеть обоих не стану, за уши отдеру нечестивцев, нещадно высеку! Кажется мне порой, что ничего не меняется, вот только седых волос в бороде прибавилось. А эти… даже с годами разума не набрались, можно ли на них оставить царство наше, когда одного холил, берег, готовил, согласно Господнему соизволению, на престол кесарьский, но не радуют повадки, – дел благих не зрю, у второго весь свет – в странниках да в юродивых ?! Губы Ивана потревожила слабая, ненормальная улыбка: — … а может, и ты, Софья Васильевна, в Иуды метишь? — пытливо посмотрел старший Иоанн и ударил так, что белки у несчастной затекли кровавыми пятнами. Федора и правда привезли силой, да много и не требовалось, вид его был безжизненный, лицо — белым, словно кусок соли. Внезапно закашлялся, а перестав кашлять, глубоко вздохнул, изредка раздвигая синие, вспухшие, налитые гноем и сукровицею уста, шевелил пересохшим языком, лихорадка снедала его изнутри. Симптомы очевидны. Его глаза открылись, но они не смотрели, кожа приобрела оттенок старой слоновой кости.