Страшные сказки

Мрачные, темные облака в небе слагались, проплывая над столицей, в громадные черные страшилища. Жутко было смотреть на них. Дела были настолько плохи, что мысли клокочут, бушуют в головах, обжигая души, приводя их в неистовое томление, охватывая какою-то внутреннею жаждою... Невольно человека тянет к ковшу, – но сколько ни пей, а все горит внутри, не перестает сосать горючая тоска. В беззвучной темени ночами из-за туч выглядывает искривленный горем лик луны: на все ложится серебристая скорбь, и кажется, что башни государева дворца навсегда застыли с раскрытыми от ужаса слюдяными глазницами. Четыре дня знахари суетились около ложа Федора Иоанновича. Поили его разбавленной в воде медвежьей желчью, повесили на шею ладанку, а когда терял сознание, зажигали две восковые свечи и одной из них «подкуривали под нос». Юродивый Большой Колпак неотлучно находился в горнице, где лежал больной. Сам владыка хотел этого. На голове юродивого дрожал большой железный колпак, все тело обвито было тяжелыми веригами. На третий день юродивого поганой метлой изганали, действуют во вред его каноны святым. По площадям и около храмов днем сенные девушки оделяли нищих грошиками, кормили голубей освященным зерном, дабы птица небесная, взлетая ввысь, доносила мольбы до неба. Царевичу становилось все хуже и хуже, Соня горбилась и повалилась вперед, уткнувшись носом в свои подушки. Она рыдала без слез. Их словно не было, не осталось, но ее всю трясло и горлом рвался отчаянный, звериный рык. Ни звездное небо, ни солнечный свет — ничто на свете не проникало ей в душу так глубоко, как наслаждение от пребываия рядом, то всепоглощающее и мучительное чувство. В нем неразделимо сливались восторг, и робость, обычно не позволявшая ей отважиться на прикосновение к этому чуду, даже в минуты, когда оно находилось рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки; и благоговение, и странная злость, иногда порождавшая в ней дикое желание изуродовать, уничтожить совершенную доброту, не позволяющую сильным обирать и уничтожать слабых., потому что — и это терзало ее больше всего — обладать ею было невозможно, как невозможно обладать звездным небом или солнечным лучом. Притяжение было немыслимым, но оно состоялась. Вот и пойми после этого свою фортуну. То ли искренне сочувствует несчастным влюбленным, то ли посмеялась над ними, что стремились соединиться, словно одержимые, в безумной надежде избавиться от навязчивой обреченности. Притворство в обществе все чаще давалось им с трудом. Они одевались в него, как в неудобные парадные костюмы, мечтая поскорее переодеться в домашнее платье. Но вместе с тем только притворство способно было возродить в них тот первоначальный ужас, который сопровождал их раньше, когда любой обмен взглядами немедленно вызывал головокружение, словно от нескончаемого упоительного падения в бездну. Однако, можно же, право, разрешить себе удивляться выдумке фортуны, неистощимому разнообразию, черному юмору, наконец… Но история пишется людьми, которые тоже не беспристрастны. Лоб почти коснулся холодного пола, щеки лизнуло распаленным свечами воздухом, а затылок обожгло углями. — Оставь это дело мне…Позволь править этой ночью, до рассвета, до первого петушиного крика! Твоя лекарьское искусство бессильно… но я, только я могу помочь. Темные дороги открыты тем, у кого хватит смелости ступить на них. И платить за каждый шаг…— говорила двойница, поворачивая подбородок вправо и влево. Кошачьи глаза обрамлялись черными ресницами. Батори метнула презрительный взгляд, ее изогнутые брови сдвинулись над тонкой переносицей. Соня покачала головой. Ей хотелось уступить, но она не верила этой сумасшедшей, всегда будет стараться запереть ее без выхода, удержать ее, хотела, чтобы все забыла и на все соглашалась. И она боялась самой себя, той подлости, той вялости, которая таилась в ней и когда-нибудь стала бы ей внушать: «Что толку упираться? Иначе будешь одна, без защиты, против сил, объединившихся, чтобы помешать тебе добраться до любимого». Бабка трансильванки с темными силами водилась, тетушка на всю округу аки черная вдова прославилась. Матушка с отцом и братья тоже не отставали в веселье... Еще раз отрицательно качнула, но уже не так самоуверенно. Тщетно желала ускользнуть от когтей сделки и, как завороженная птица, искала глазами выход, застыв меж своей надеждой, призраком спасения и пугающей колдуньей, что развязно и похотливо улыбалась без тени смущения и стыда, с беспощадным вниманием взиравшей на смятение. Она не могла как следует объясниться, сказать, что с некоторых пор ее страшит то изощренное сладострастие, что опутывает, медленное разложение души, зарастающей ядовитыми злаками лени, чувственности и жестокосердия. Их мерзкие черные насекомые, извечное проклятие, роились здесь, несмотря на попытки сохранять твердость. Забыв о законах природы, грязные твари потирали свои жадные лапки в предвкушении угощения. Этого-то и добивалась София, знала печали и умела их пробудить. Ответ не шел дальше первой фразы. Сбивалась, снова повторяла одно и то же, пока горло ее не пересохло, а губы стали шевелиться беззвучно: «да». Находилась в каком-то промежуточном состоянии: отяжелевшее тело ничего не ощущало, а ум упорно работал. То была не сказка из пыльной книги, безумие было реальным, смертоносным. Ее плотно обволокла тьма. Эта тьма приобрела свое собственное измерение, став чем-то бо́льшим, чем просто отсутствие света. Плотность и глубина заставляли вглядываться еще пристальнее, еще напряженнее – и пытаться высмотреть что-то в этой чернильной тьме. Она отчаянно напрягала глаза. И увидела вспышки цвета, плывущие ветки и пятна, – то опускающиеся, то поднимающиеся в странном карнавале движений. Замерла, парализованная, вглядываясь в пульсирующие волны вокруг. Пыталась подняться, но левая нога соскользнула, и от внезапного рывка кисть разжалась. Чертыхнулась, но иной раз встать получилось лучше. И именно этот голос, то, что каждая нота в нём и каждый звук были отражением случайной гости из будущего, хотя и не были девушкой простой : каким-то образом в этот мир проникла венгерская шляхтяночка. Точно так же, как и она сама проникала в другой кошмар. Нижнее платье из темно-синего бархата, расшитого золотыми птичками, оттеняло бледность кожи, верхнее – атласное, цвета сливок – замечательно шло к темной косе, убранной под ненавистный платок. Стена перед ней сдвинулась в сторону, открывая дверной проём в комнаты младшего царевича, и лёгкое дуновение сквозняка, коснувшись Батори, погасило её свечу, в коей нет больше никакой необходимости. Усмехнулась, ее фрейлина и незаменимая правая рука, уж та постаралась выманить грязных монахов, ведь посмевшую пойти против закона, ждало осуждение, презрение и адские физические пытки. Картинки в потрепанных книгах, изображали мучения блудниц, у ханжей есть действенный способ выяснить, как громко они могут кричать, и сколько ударов способна выдержать каждая из них до того, как испустит дух. Во дворец приводили жертву, частенько и не подозревавшую о готовившейся ей участи, и ставили перед крыльцом. И тут псари на цепях выволакивали на двор медведей — двух, а чаще трех или даже четырех здоровенных, матерых зверюг! Разом отцепив от ошейников цепи, псари порскали по сторонам, оставив медведей в окружении колючих копий — и наедине с несчастным, который заранее терял всякую силу сопротивляться. Звери гоняли по кругу до тех пор, пока им это не надоедало, а потом с треском подминали под себя, еще и драку затеяв, кому достанется добыча. Сами Небеса ввергали отдали ей ангела – ангела, по-детски открытого, мерцающего отблеском иной, праведной жизни, непонятной графине с расстроенным рассудком и диким нарциссизмом, но эта праведность и ввергает в экстаз. В серо-голубом мареве взгляда — вся чистота осеннего неба, выхолощенного первым морозцем. Он тонкий, будто стебель ковыли. И такой же хрупкий. Теперь скорее жертва, приведенная на заклание. Сердце билось все медленнее и Федор уже не приходил в себя. Обвила руками прижимаясь устами к щекам, подбородку и закрытым очам – страсть горела ярко, будто пламя на сосновых бревнах. — Спи, моя радость, усни… — шептала, садясь, уперев локти в лежанку – Крепко-крепко спи. Сказать по правде, экстравагантное и беспокойное семейство Батори в Европе старались держать от себя на расстоянии. Только собравшись вместе на пышных празднествах с обильным угощением, те, чью одежду украшала эмблема, составленная из волчьих клыков, чувствовали себя по-настоящему легко. С другой стороны, глубокое недоверие друг к другу никогда не оставляло их. Своим непредсказуемым поведением они нарушали раз и навсегда заведенный распорядок. В особенности тетя Клара, эта безумная, подбиравшая себе фаворитов на всех дорогах Венгрии и умудрявшаяся даже юных хлопчиков обманом завлечь чарами. Если в этот момент заводила свою песню какая-нибудь пичужка, бедняги не знали, что для них то была последняя подобная песня. Они входили в замок, с тем чтобы никогда уже оттуда не вернуться. Довольно скоро мертвецы оказывались под плитами в водосточной канаве, неподалеку от розового сада, – цветы для него с немалыми трудностями доставляли аж из Буды. Трое ее мужей, сильных и здоровых, как племенные быки, ушли один за другим, а Клара хорошела день ото дня. Гадание в озере показало темную тайну, которая хоронится за стенами всегда прекрасных нарядов, блещущих дорогими камнями, которая прячется глубоко под бархатом неземной красоты. И снова свадьба да алтарь, золото и багрянец. Кровать с резными столбиками и тяжелый балдахин с желтыми кистями. Тронь – и распрямятся бархатные складки, закрывая молодоженов от алчного взрора прислуги. Учила племянниц нехристанским культам, приносить голубя ветру, и тот принимал подношенье, размазывая кровь птицы по лицу, отдавать реке собаку, и водоворот благодарно заглатывал живой мешок. Что-то тетка унесла с собой, что-то забылось из ее уроков, но если юность можно купить, то и продать тоже ? Ныне распущенные волосы ее темным покрывалом лежали на плечах, белых, словно молоко. Изысканный гребень скользил по прядям, вычесывая их. И в этом сила молодой луны. И слово, сказанное в темном лесу. Пусть слышит темноликий бог, который есть Птица и Камень и Дерево. И прозрачная душа, соскользнув в пропасть, покатилась по склону, грохоча камнепадом. Она рухнула в реку и оседлала водяного коня, чья грива – пена. Начинала читать заклятье, тяжелая латынь ложилась поверх песни подобно могильному камню.Снова шел дождь или снег, с дождем мешанный, а ночь наползала с востока, подобная сказочному змею. Брюхо его, расшитое звездами, огибало вершины гор. Нужно слушать ветер, который гудит в ветвях, слушать землю, что стонет и вздрагивает с корнями, слушать воду, что льется из кувшина на угли и сыпется хрустальной росой с травы. Отдавать и брать взамен. И снова все будет красно, внизу, а вверху останется только синее. От гребня исходит тепло и ландышевый аромат. Расчесывать чужие кудри было непривычно. Они путались, и приходилось дергать, но наполняются чужой жизнью. Крепость переходит из Софии, зажигая внутри огонь. В конце концов, готова на любы жертвы, готова даже умереть — если это приведет к цели. За то, чтобы продлить мир наслаждений, который вскользь ощутила, чтобы любить и быть любимой той неземной любовью, которая невозможна, готова заплатить любую цену. Но вот все пряди разобраны, легки, словно пух, ости гребня скользят по ним, как лодочка по глади водяной. Когда она закончила, почувствовала себя совсем пустой. — Вот так славно! — целует Федора в макушку. Тишина баюкала, мысли путались. Устало склонила голову на руки, но уже через мгновение выпрямилась, поймав себя на том, что погружается в дремоту. Он стал различать звуки. Волны их ласкали, касались так заботливо, а шепот, шепот, шепот… Трудно было поверить, что это не колыбельная. И это было приятно, словно возвращаясь из царства мертвых, услышать благоухание весенней рощи. Попытался вдохнуть его полной грудью – и сейчас же вспыхнула яростная боль, словно в легкие насыпали горящих угольев и раздувают их мехами. Попытался поднять веки. Они были тяжелы, как свинец. И все же различил радужные отблески – нет, решительно невозможно, противоестественно, хотя изо всех сил стремился убедить себя в обратном – рядышком свернулась калачиком государыня-царевна. Нет, не испугался еще больше, чем раньше, этой холодной вялой безнадежности, словно уже и сделать ничего нельзя, словно всё так и останется навеки, только вздохнул. Не могут остаться братом и сестрой! И только после честного признания что-то по-настоящему всколыхнулось в нем — то, что молчало всё это долгое время под спудом страхов и религиозных истин, то, что всегда объединяло их в единое целое. То, от чего было не уйти. Они оба молчали и чувствовали, как стремительно отдаляются друг от друга, и это было куда страшнее, чем если бы не встретились. В тот же миг, словно ураганом, красавицу сорвало и швырнуло к нему. Вцепилась в его плечи, обняла, прижалась и затряслась. — Зачем?! Зачем надо было уходить, заточаясь в гроб, терпеть эти муки ?! Ты всегда был рабом долга. И наверное это правильно. Мой слабый ум не в силах всего этого постичь. Долг! Долг! Кругом все только и говорят об этом. Что-то со мною не так, видимо, не такая, как все… Но твои страдания жалили и меня, больше не выдержу, если оставишь… — почти выкрикнула в его бледное, ожесточенное, виноватое лицо. — Неужели это так ?.. – только и вымолвил. В прозрачных серых глазах Федора застыла такая боль, что, задохнувшись, замолчала. Больше ничего не добавил, но все поняла и кивнула. Она сказала ему правду, он знал это. Эта правда и делала их союз нераздельным. Ему было грустно, но эта грусть была нежна, как весенний лепесток; это не была гнетущая, отчаянная скорбь, знакомая ему прежде, это была дочь неба, светлая, чистая, как та слеза, которая готова была упасть. Все его — все их! — житие в одно мгновение возникла перед его мысленным взором, и, потрясенный открывшимся видом, таким знакомым и в то же время совершенно новым из-за отсвета, бросаемого этим ужасным недоумением, он пытался осознать самое главное, самое непостижимое для него: действительно, как мог ее оставить? Предстояло посягнуть на устои, которые питали его с детства. Находиться с прелестницей, которую он не имел никаких прав, которая была женой другого! Под силу ли это ему? Неважно. Чувства греха нем кипели — а после короткой вспышки вдруг угасли, оставив по себе тлеющее пепелище. Только проблески неизбывного великого сострадания еще вспыхивали, только привязанность к этой женщине, так и не погребенная под грудой чернеющей золы. — Я… всегда буду подле тебя…Клянусь! Еще меньше данного обета осознан внезапный, инстинктивный рывок, их пальцы переплелись. Его вдруг стал бить озноб. Иоанн Молодой терялся в догадках. Братец, коего уже отпевать собирались, мало того, что вышел из забытья, мог приподняться, облокотясь о высокое изголовье, сесть. Нет, конечно, есть рассказы о древних угодниках, что даже из костра исшедши являли чудеса, но сие благостные беседы, затягивавшиеся нередко до заутрени, вызывали у наследника глухое раздражение и лютую ненависть. С кем такое на правду было ? Весть об исцелении неслась ль бояр к купцам, от купцов к крестьянам и холопам, от Руси до чужих земель прокатилось шепотом сладким и засверкало, как в ночи звезды сверкают на небосклоне. Не видела прежде столица таких веселых гуляний, не затихали празднования, а через день Федор и вовсе встал на ноги, явился под светлый взор батюшки, пусть де рассудит его кручину – не желает порочить святую церковь, раз по глупости своей обещался, но не радеет еще покинуть суетный злой мир, отрицает иночество, о сиротах и бедных вдовицах печься здесь хотел бы. Старший едва вином не подавился, он был так ошеломлен, что путался в словах. Что-то надо было сказать, особенное и значительное, могущее позднее быть записано в летопись, а у него язык прилип к гортани. И эти речи вел сам Федор, что раньше как будто только мечтал обрядиться в рясу, год от года становился в сем намерении упорнее, так же, как отбираемые им на Страстной четверг нищие становились всё грязнее. Великий государь желчно рассмеялся : – Ну добро-добро…Но запомни, царский сын ничего не говорит «так», ничего не делает «попросту». Обращались с духовенством так же, как и с мирянами. Алчность и ненасытность братии легко подчинит не только монарху, но и самому сатане. За золото и земельные наделы они могут простить любое притеснение и оскорбление. И чем дальше, тем хуже. Будущее представлялось Ивану Ивановичу ещё более мрачным, представлял себя откровенно обманутым — и кем! — дурачком, простофилей, не на что негодным, коего презирал за телесную и кажующуюся умственную слабость, но даже мысли не допускал, что деятельность пробуждающихся нервов может быть гораздо сложнее, так почва еще не успела обсохнуть как следует после таяния снега, и влажные, теплые токи тянутся от нее вверх. Зелень еще не вся распустилась, но пушок уже весь пооблетел, и тонкий ароматный запах от только что проглянувших на свет листочков наполняет сыроватый воздух. Не ошибся наследник: услышал он весьма важные для себя новости. В честь исцеления уверовали, с ними благость Креста Животворящего, время идти на короля Штефана, твердили, что Москва подобна Риму, что стоит она на семи холмах, что Москва – святой город и будет вечным городом. Москва будет превыше всех городов!