Страшные сказки

Войско Иоанново наводнило окрестность на несколько десятков верст. Говорили, подожди, Литва, вот и мы зададим тебе нечестье, коли ты чести не знаешь. По крайней мере так толковали смельчаки, приходившие поглядеть из-за крайних тынов посада на неприятельский стан. Они видели, как застрельщики-немцы утверждали пищали на станках и железных вилах, как ратники плели из хворосту осадные плетни и заливали их смолою, как отряды, вооруженные луками, бердышами и рогатинами, боролись, окруженные серпом со стороны Москвы. Возрастающей силе Руси соседи ее стали завидовать не на шутку, и нет способов, тайных и явных, позволенных и непозволенных, которых бы они не употребили, чтобы сокрушить ее, но слабая защита, когда надежда отступилась от защитников и измена шепчет им на сердце роковое слово гибели! «Не устоять Баторию – кричали по улицам небывалые юродивые, – жатва приспела, жнецы наготове!» Король своих бродяг засылает сманивать из Москвы людей служилых («мол, все одно не победите!») – озлоблять народ против царя... Шныряют они по кабакам, по базарам, в храмы Божии, в монастыри, и туда залезают... втихомолку сеют смуту. Но черный ворон вместе с ними прокричал им смерть на кресте Спаса златоверхого и на гребне царского терема. Не менее вещие, князья и бояре, тайные доброжелатели Ивана Васильевича, распускали слухи о невозможности противиться силе кесаря православного. «Ударит грозный владычною рукою, так сровняет с землей; посыплет милости, что твое солнышко после дождя», – говорили они. Вот медная пасть пушки послала от себя вспышку дыма, грянул удар. Окрестность повторила его в многочисленных перекатах. Казалось, основания земли поколебались. Часть народа пала ниц, думая, что по полю катится огромная железная колесница. Смотрят – городок уж весь в огне. Раз хотел испытать, до чего простирается мощь оружия, велел потравить пленных собаками. Собаки истерзали рыцарей. Усмехался Иван-царевич – вот так конец придет пакостнице Софьюшке. Жена — сила великая, что бы там ни брюзжали увенчанные клобуками черноризцы. В ней причудливо сплетены и благо, и пагуба. Это уж как повезет! Вон, ему не повезло, сильна нравом и духом, с бабьими причудами не сломаешь. С дерзкими и черными, как вишни, глазами под тонкими дугами черных бровей и густых ресниц, кожей топленницы, которую даже река не решилась принять! Разве у нас не нашлось бы ему из честного боярского дома невесты и породистее, и красивее этой еретички? Молодость, словно крепкий мед, бьет через край, пока не установится. Разгулу ее посвящал целую ночь, в которую то вино, то тяжба за первенство на игрищах, то девки попеременно вызывали на бой его могучие силы. И везде прежде выходил он победителем. Но в главной роли их замужества была не любовь, а война, целью ударов их должна быть горловина, они следят в другом малейшее помышление, малейший оттенок воли. Едва заметное движение руки, наклонение на волос плеча, груди, колена есть торжество или опасность; мысль в один миг угадывает обман или намерение, рассчитывает последствия, пользуется, отражает и сама готовит нападение. Пропусти этот миг, и торжество на стороне противника. В другое время и перед другим непременно задрал бы нос, но с супружницей заноситься и преувеличивать свою власть было опасно, он это нутром чуял. В этой приниженности скрывалась особая сладость, что-то в высшей степени острое, необычайное, так развлекается лев, позволяя лаять на себя щенку, дергать себя за гриву, за ухо, устраивать возню около себя. Порою та давняя, подавленная гордыня вновь начинала бурлить в нем, нанависть вскипала и била ключом. Не было света в его очах, только мерцал едва заметный огонек, который больше напоминал сверкание молнии — взор, который редкий мог выдержать и от которого женщины слабого сложения падали в обморок. Но снова и снова сдерживал себя, убеждая: его час придет! Придет! И …он пришел. В эту минуту готов был возблагодарить Бога и всех его святых, вновь, не в первый уже раз, доказавших ему, что он — воистину Избранный среди прочих, твердо стоит на своей стезе и сам владычествует своей судьбой. В первый раз он ощутил это, когда сковырнул Опричнину, эту язву вместе с Басмановыми. Второй раз — когда жизни лишилась Марфа-голубица. А впереди еще…Утром рано в субботу, услашат москвичи набатный звон, верные наследнику холопы разболтают о шашнях Софьи Васильевны с католическими пришлецами, просит де она посредничества Папы в утверждении басурмарской веры, не привержена, ведьма, к церкви греческой, не соблюдает постов, ходит в иноземном платье, и так по всем улицам кричать станут о племяннице польского господаря. Народ услышит, бросится и сам покончит с нею. Лютость зверя ничего перед его жестокостью. Он имеет довольно духу идти в битву со смертью на одре болезни, даже на плахе, которой не заслужил; готов идти в битву, когда потребует долг, но смерть в когтях разъяренного народа – ужасна! Дьяк, что ныне кликушествует по научению Иоанна, был известен своей истовостью и набожностью, хмельного в рот не брал. Да, что и говорить, выбрал на роль убийцы как раз того, кого надо было выбрать! А что до родного братца, который занозой острой стал в последнее время, еще пожалеет, что стал на пути, в монастыре ему самое место. Грешно роптать, да только зачем такие непорочные родятся? Лучше бы уж им в раю быть, с ангелами... Из темноты вышли два дюжих стрельца. Перевел дыхание, с трудом отогнав опасные мечты, обратившись к ним и к кату, сказал: – Испытаем плоть, разум, сердце и душу латинянина. Ведите. Там, в черноте, послышался дикий вой, возня. Иван прислушался, улыбнулся. Сел у тагана, стал греть руки. Возня и шум усиливались, и, наконец, в шатер ввалились стрельцы, растрепанные, ведя за вывернутые руки усатого, широкогрудого человека, все лицо которого было в синяках и кровоподтеках. – На колени, собака! – ударил ногой узника. Тот захохотал в душе своей адским хохотом. Руки его тряслись, губы дрожали, колена подгибались; но он старался оправиться с сатанинскою улыбкою. Знал, что голову ему не сохранить – русские опасались мщения колдуна, который потому уж чародей, потому что верен своей стране и чести шляхтянской. Не каялся в своем поступке и повторил бы его, если бы опять представился такой же случай, бесстрашно готов был выдержать казнь. – Обладай! – повелительно сказал багрянородный, кивнув в сторону узника. Кат мягко, на носках, подошел рыцарю и, приподняв его, поставил на ноги. А затем принялся неторопливо, называя его ласковыми именами, снимать с него кафтан и рубашку. Оторвав пуговицы, кат покачал головою, положил пуговицу себе в карман. Эта новинка не избегла замечания: огоньки зажглись удовольствием. – Дай мне ее! – гаркнул юный Иоанн. Кат вынул из кармана, отдал царевичу, который, повертев ее в руках, отметил: – Литовская... Не наша... На Красной площади сразу чувствовалось дыхание войны. Разноголосье на рынках утихло, а цены поднялись сразу после того, как стали исчезать с прилавков продукты и соль. В закоулках принялись убивать за монеты. Среди столпившихся подвод, людей с трудом пробивались вооруженные с ног до головы всадники. Толпы посадских, монахов и мужиков в страхе шарахались в стороны. От людей и от коней шел пар, пахло овчиной, по́том, конским навозом. В этой тесноте и толчее чудесным образом изловчались петь свои песни неугомонные скоморохи, тренькая на домрах. С ними соперничали, из сил выбиваясь, костлявые странники и хриплые, басистые псы. Иногда воздух оглашал свист кнута, и кто-нибудь из толпы, закрыв руками лицо, начинал стонать, изрыгая проклятья. Через малое время слух о том, что, ромеи уже здесь, дабы жечь и громить святыни безо всякой пощады, что Матушка-царевна вместе с литовскими и польскими друзьями уже вошла в сговор с королевским правительством, и сам король-дядя благославляет свою родственницу на упорную борьбу с православным исповеданием, разнесся по городу. Смотрите, смотрите, — нашептывали в уши простодушным ротозеям, — что затеяли эти нехристи! Ведь они собираются извести всех бояр и московских людей, одних перебьют, а других перевяжут, и дворян, и дьяков, и гостей, и всех лучших людей возьмут и в холопья обратят.И было это столь страшно, столь пугающе, столь непереносимо взору и слуху, что иные разбежагались, зажимая уши и закрывая глаза, дабы ничего не слышать, дабы не зреть более сего знамения, кое, несомненно, пророчило погибель державы и даже прямо указывало, с какой стороны ждать беды. То тут, то там вскипали драки и заварушки эти никак не прекращались. Мигом собралась толпа с криками: «Бей литву!» Рассказывали, что поляки ночью могут штурмовать Кремль и взять младшего царевича в заложники, чтобы тайно вывезти в Краков, где сгноят в темницах. Как всегда, тоном загробным, медленно, с остановками, невысокий ростом, вдобавок еще и сгорбленный, тщедушный мужчина произносил слова о целесообразности всего совершающегося. — Клянусь чревом Святой девы! – вдруг оживившись, визгливо воскликнул он. – Прозрели мы, братцы! Запасайтесь, , оружием, чтобы не попасть в руки неверных! Федор-царевич открыл окно, и ему прямо в лицо пахнуло ароматами благоуханной ночи. Одет он был просто: в суконном коричневом кафтане, в темно-синих шароварах, запрятанных в красные сафьяновые сапоги. Стоял, облокотившись на подоконник, и жадно вдыхал лившиеся к нему ароматы. С выздоралением мысли о всеисцеляющей смерти, о горьком тлене сами собою отошли, около него вились роем думы о жизни, проходили через сердце, наполняя вены. И вовсе не теплая благоухающая ночь была в том причиною. Видно, и прочные стены великолепных дворцов земных владык не уберегают от натисков, от вторжения в душные покои великих сил природы, видно, и хворому царскому сыну приспело время любить… любить и страдать. Женщины прежде никогда не являлись предметом мечтаний юноши. Как ни старались окружавшие его придворные развратники просветить относительно всяческой грязи, и сам он, и его мечты оставались целомудренными. Может быть, это было потому, что видел около себя лишь мамок и нянек, на которых он с детства привык смотреть, как на близких себе, которых он и сам ни в чем не стеснялся и которые сами его не стеснялись, а после – юродивых и старух. Правда, иногда он подумывал, что батюшка заставит жениться, но и в этих думах о браке чувственность отсутствовала. Ныне рядом мелькнуло цветастое платье, а потом обрисовалось прелестное видение, и потому пал на все его существо тяжкий, волшебный взор очей. Он ощутил, что краснеет. Ему даже стало совестно самого себя: еще никогда у него не было таких дум, и вдруг явились они незваные, непрошенные, уже и теперь не в меру мучительные. Но ведал, что не пойдет в свою опочиваленку, не опустится на колена пред иконами, а если и заставит себя сделать это, то не чиста, греховна будет его молитва, потому что выбор свой уже сделал. И тем сильнее было новое чувство, вдруг обхватившее его. Оно было вместе и чувство одиночества, жажда души пламенной, но сокрытой доселе под холодною корою наружности и обстоятельств, жажда сообщиться с душою, его понимающею, перенести свои ученые надежды, едва ли не обманутые, свое влечение к прекрасному. Родник сотни лет скрывался под тяжелым утесом; ударил в этот утес молот грозы, и родник забил живым серебром. Попытайте остановить его. Вот вам любовь, какою любят в первый и в последний раз характеры необыкновенные. Конечно, мало одной красоты наружной, но он видел в глазах, во всей фигурке трансильванки что-то непостижимое, неразгаданное, может быть, свое прошедшее в мире ином, доземельном, может быть, свое будущее, свое второе, противоположное, Я, с которым он составит одно целое. Она одна, он также. Словно они одни в доме, одни в свете. Понимают ли друг друга? Не сообщаются ли их надежды и чаяния чрез эту легкую, телесную перегородку, их разделяющую? Почему знать!.. После той страшной ночи в его покоях, после чудесного исцеления, милый друг — не существо воображаемое, имя это не соединение пустых звуков, не простое слово. Уединение его населяется: в нем живет София. И ни на что не променял бы эту пытку, сидит подле нее, говорит, атласная ручка касается его плеча. — Печальница моя по вся дни! Поведай, что с тобой подеялось? Бледна ты и худа, как того не было вчера и позавчера... Не сглазил ли тебя кто, не обеспокоил ли кто? – опускается рядом. Она взохнула и извлекла из ларца грамоты с большой буквой «Е» в правом верхнем углу. Это инициал, составленный из трех волчьих клыков, крепящихся на помещенной вертикально челюстной кости. А чуть выше – орлиные крылья, скорее тяжело обвислые, нежели парящие. Вокруг монограммы свился в кольцо дракон – символ древнего дакийского рода. — Это сущие проклятие — быть Батори! Я получила письмо от сестры, Елизаветы. Наш кузен, кровный родственник в одном колене… — разъясняла пышушим ненавистью голосом мудреное латинянское слово. — Наш кузен убит турками в бою на горном перевале. Затем израненную голову пришили к телу, а шею замотали белой материей. В таком виде его и выставили в церкви города Дьюлалехервара. А Янош был последним, кто мог бы собрать армию, вести конных и пеших за собой и отстоять государственность, три четверти территории – центральная и восточная части страны — попали под османское иго! Последний, кто достоит священной венгерской короны. И дядя Штефан вот-вот не применяет этим воспользоваться, одной Речи Посполитой ему мало, как будто бы его длинные руки потерпят! – медленно приблизилась к шахматной доске, начиная партию сама с собой. — Сестра заверяет, что надо самим избрать короля, но вот беда : наш родной брат — из тех, кого в полном смысле можно назвать «дурачок», болезнь в нем поселившаяся, грызет утробу, порой доводя до полного отсутствия мыслей, он дурной, очень дурной, а чем дальше, тем хуже будет, муж Елизаветы — и велик, смел, на речи дерзок, но груб, невежественен, страдания и мучения людей приносят ему удовольствие, забывает о свершенном зле быстро, словно того и не было сделано им. Страшно иметь кого-то из них государем! Царевна сжала губы и посмотрела на пол, на квадрат света, падающего из окна, вдруг ощутила себя маленькой беспомощной девочкой, зависимой от чужой воли. Даже теперь ее жгло изнутри, когда она вспоминала, что разлучена с прошлым и ничего никогда уже не будет. Не может быть. Ничего. Федор потянулся через шахматную доску, попутно переставляя фигурки, чтобы успокоить ее. Так дорогие жемчужины легко выкатываются из своей колыбели при малейшем прикосновении к ней, между тем как самые бедные, незрелые добывать надо, раскрывая с трудом крепко сомкнутые уста раковины. Между делом, в последний миг избежав западни, играя, поставил шах и мат. И то, о чем он, русич, имел пока еще смутное представление, как-нибудь, наверное, дойдет. Но есть же некая грань, которую нельзя переступать, никогда, ни при каких обстоятельствах? За которой человек превращается в дикого зверя. Молодица смеётся, чуть не опрокидываясь назад, но не из-за его неловкости или неопытности, а просто от необъяснимого тепла внутри. Хотел бы так стоять с ней вечнось, но содрогнулся от набатных ударов, доносившихся, чудилось, со всех сторон. — Что там? Что там? — воскликнуло было Софья, но опомнилась — кика свалилась, убрус был смят и сдернут, волосник едва держался на затылке. Фёдор нежно берёт ее за побородок, заставляя тем самым посмотреть себе прямо в глаза. Она замирает. — Я не тот, кого примет Дума, кого будут бояться князья… — в ответ улыбнулась – светло и счастливо, хотя сама была напряжена, как тетива лука, но только шикнул и крепче прижал ее к себе. — Добре это али нет, не скажу. Но я это знаю. И никогда не прощу себе, если случится что-то, потому только ты дорога мне. В каком-то переходе выглянули в окошко и увидели то, что грезилось иногда в самых страшных сновидениях: толпу, бегущую по Кремлю. Толпу, вооруженную чем попало и готовую проливать кровь. По ним дали залп из ружей; кто упал, кто сдался и сложил оружие. Человек пятнадцать ринулись спасаться на верхние ярусы, думая там встать в оборону, но не успели: толпа вслед за ними вломилась на лестницу и сбила стражу с ног.