Страшные сказки

Не было еще в Москве такого смятения, такого ужаса, как в этот несчастный день. Солнце склонялось к западу, в воздухе начинала носиться вечерняя прохлада, но восставшие еще не угомонились и продолжали бесчинствовать. Опьяненные вином и кровью, видя, что в Кремле теперь немного наживы, что изменники, вероятно, успели скрыться, кинулись по улицам, искали всюду намеченных жертв своих, они хозяйничали во дворце, в теремах, в церквах и молельнях, шарили по всем углам, тыкали окровавленными копьями своими под святые престолы и жертвенники, забирались в спальни, заглядывали под кровати, перетряхивали перины, рылись в чуланах. Привольно было, ни в чем нет запрета -- и они ликовали и продолжали хозяйничать, разорвали и сожгли крепостные записи, судебные дела, освободили всех колодников. Только странное дело — громадное большинство не пожелали воспользоваться дарованной им волею и нередко старались образумить и укротить мятежников. Кинулись они и на холопов, имена сии невидные, не занимавашие никакой важной должности, но и прислуживали ненавистной венгерке и должны были погибнуть, так схватили иностранца, медика Данилу Гадена, обвиненного ими в чернокнижии. Этот несчастный Гаден при самом начале возмущения оделся нищим и убежал из Немецкой слободы в Марьину рощу. Двое суток скитался он без пищи, но голод принудил его возвратиться. От крика жертвы, предатели осатанели и с каждым часом свирепели больше и больше, под конец даже не стали руководиться своим списком, убивали всякого, кто им почему-нибудь не показался. Каждое убийство возбуждало дикий восторг; они тащили труп несчастного по ступеням и обращались к безоружному народу московскому с криками: «Любо ли?» А народ должен был кричать «любо!» и махать шапками, потому что в противном случае обвинят в сгворе со шляхтой. Те из бояр, кто посмелее, решились выйти к бунтарям. — Нет, чего тут расходиться! — кричали они в ответ. — Не можем уйти! Подавайте нам еретичку-латинянку! Полезли на ступени крыльца и чуть было до смерти не избили князя Голицына, весь кафтан на нем разодрали, едва успел он скрыться. Запертаяя в Грановитой палате Софья стояла, как приговоренная, со страшно искаженным лицом, сама на себя не похожая. Сердце ее то замирало, то начинало неудержимо, больно биться, в виски стучало, голова кружилась. Она не понимала, где именно ошиблась, как оступилась, ведь не могли же беспорядки начаться просто так — смута была поставлена на широкую ногу, как подобает настоящим, а не бутафорским ннтриганам. Почему же не могли случиться подобные бунты, когда только приехала, почему же только сейчас, задним числом, на нее валят много зол и поклепов, когда давлеют внутренние и внешние силы, стремящиеся нанести ущерб Русскому государству, особенно находящемуся в состоянии войны. Это было очень опасно для государства военного времени – снова ждать волнений, потрясений и бунтов. Неужели среди людей жить и по-волчьи выть? И озираться, клыков бояться ? Рыбку съесть и самому не подавиться мог тлько то, кто сейчас далеко от торжества глупой черни и развратной силы, кто кинжал и яд ей подсовывал на каждом шагу Иоанн! — догадалась, а больше не сказала: только ресницы опустила. Выражение у нее сделалось все каменное — не поймешь, о чем она думает, что чувствует. В эту минуту вошли князья и бояре. — Что ж это, голубка…— они уже будто вынесли ей свое решение — Долго ли нам мучиться, долго ли ежеминутно себе смерти ждать? Идти надобно, а то всем придется погибнуть из-за тебя! Соня ничего не ответила, в самом простом платье, она неподвижно сидела в уголке комнаты в парчовом кресле. Черные глаза напряженно прищурены, рот стиснут. У ног рыдает преданная фрейлина — Варенька. В этих слезах вся ее любовь к своей воспитаннице-подруге, все ее горе, обнаженное, явное. Поднять бы ее, утешить, в новом свете, пролитом скорой и неминуемой расправой, иметь такую помощницу — это воистину удача. Но бояре продолжали настаивать. Каждому из них была дорога своя жизнь, и никто не мог найти иного средства к спасению, кроме выдачи царевны.Все больше и больше неистовствовали, все громче кричали. Медлить было невозможно. — Матушка! —засопели да на лавки плюхнулись, чтобы, крапивным семенем, стоймя не торчать. — Не будь причиною гибели многих ни в чем неповинных. Или не видишь, как лиходеи освирепели, они исполнят, как говорят... Никто из нас не избежит кончины лютой... Решайся же... ступай по-добру, не заставляй брать под белы рученьки... Помолимся мы все за тебя, святую! Это суровый выбор, более тяжкий, чем другие, что приходилось ранее делать. Невольно отшатнулась, пальцы, дрожащие от чудовищного напряжения, с неистовой силой упирались в подлокотники, представила, как через минуту ее будут отрывать от этих стен и тащить навстречу злодеям. Что-то в ней еще оставалось от былой девы-воительницы и порой вспыхивало, как свеча! Приближенные глядели как-то странно – то ли сочувственно, то ли неловко. Когда тихий, но твердый голос приказал им всем удалиться более изумленные, чем напуганные, растерялись и пошли вон: чего-чего, а этого ожидать от Федора Ивановича не могли. Не знали, что кроткого, застенчивого юношу однажды опалило дыхание страсти, все-таки и он тогда понял, что есть на белом свете сила могучая, которая управляет более, чем холодный разум, книги, чем сознание долга. До той поры не переживал таких минут, таких острых и непонятных ощущений, какие пришлось ему, несмотря на то, что был день, а не ночь, сердечные привязанности не оставили его. Напротив того, они еще более будоражили его душу, жгли, как огнем, его мозг. ЛжеБатори медленно открыла глаза, перед ней прошла тень, морщинки в горькую складку : вот и кончилось их счастье, какое оно бы ни было ! Взгляды их пересеклись, через секунду щеки го залились особенно густой краской. Но взгляд, потемневший, немигающий, не отвел. Нащупала ладонь бедняги — она была такой же горячей, как и ее. Федор был измученным, словно его терзал недуг. Бог весть, что явилось его воображению, но сквозь его обычную невозмутимость явственно проступало страдание. Мог ли бросить, оставить ее вот так, отчаявшуюся и одинокую ? — Я люблю тебя, — глухо, но с железной твердостью произнес он. И добавил тише: — Люблю, что бы ни случилось…. Умирать им нужно, да и как умирать-то: не мгновенною неожиданною смертью, которую не заметишь и не почувствуешь, пожалуй, а идти на смерть, знать, что впереди, близко, сейчас ждет что-то страшное, безобразное, отвратительное. Сейчас ли мучиться грехом, если завтра для одного или, быть может, сразу двоих уже не настанет ? Со своими девственными надеждами просто прижался к ее устам. Они были холодны и сжаты. Но не отпускал ее. Когда ее зубы разомкнулись, язык младшего царевича соприкоснулся с ее языком, и тут же они оба поняли, что с ними творится нечто совершенно чудесное, таящее неизведанное наслаждение и грозную опасность, но их притяжение моментально сделалось необоримым. Вскоре губы распухли и потрескались, но даже боль не могла их остановить. Боль добавляла поцелуям еще большей сладости. Дыхания сливались воедино и одновременно обрывались, глоток воздуха — и всё заново. Целовались сначала медленно, бережно, потом со стремительно нарастающей страстью, будто ошалелые. Права, права ! — ликовала колдунья, допустив жуткую ухмылку. — В том есть ваша судьба…— вторило ей нутро. Странно было глазеть на эту пару, которая казалась такой же несовместимой, как соленое и сладкое, как вода и пламя. Но ведь если в тихую воду прыснуть бензин, она разгорится страшнее огня… — подумалось Соне. Ах, какая наука! Пара синих очей, исполненных привлекательной задумчивости, пух кудрей, нежный и волнистый, как руно агнца, да еще мальчишеская стыдливость, которую так приятно победить трансильванке. Эта сцена продолжалась слишком долго, а восставшие не унимались, неистовствовали. Вдруг пронизала дрожь, Федор какое-то время неподвижно смотрел на нее… Потом вырвался из объятий и, махнув рукою, шатаясь, как хмельной, направился к двери, нервно распахнул решетку, сошел с лестницы и остановился, со всех сторон окруженный мятежниками. — Виделись мы с вами в Великий пост да на Светлую Пасху. Я призывал благословение Божие за ваши службы государю, за вашу верность. Если б кто сказал мне, что врываетесь в Кремль, в палаты царские, что самовольствуете, я бы такого человека почел клеветником и лжецом. Я — Федор, младое чадо батюшки нашего Иоанна Васильевича и покойной государыни Анастасии Романовны… — глубоко вздохнул и с большею, чем прежде, истовостью, продолжал. — Если вы пришли сюда для того, чтобы защитить царское семейство, то спасибо за это. Но видите, обмануты, что защищать некого; будьте достойными слугами государевыми — разойдитесь по домам! Между тем после нескольких минут тишины началось снова волнение. Как-то совестно было сознаться в своей глупости, что вот, по нелепому слуху, заставили горжан подняться. Им совестно было теперь, пристыженным и опозоренным, воротиться к себе; да и страх, очевидно, внушаемый ими боярам и семейству царскому, действовал на них подзадоривающим образом. — Навели на нас иноземцев! Ведьму проклятующую отдавайте! — вдруг выкрикнул какой-то зачинщик, но тотчас и примолк. Однако начало было положено. Дерзость ведь заразительна — так же, как и трусость. Толпа раздалась, и приняла вглубь нанесшего удар, и снова сомкнулась за ним неодолимой живой стеной. Испытывалось чувство как перед наступающей грозой. И как черная туча эта толпа несла в себе гром и разрушение. Большой камень со свистом прорезал воздух и упал в нескольких шагах от последнего из дома Рюрика. Чело его оставалось спокойно, хотя и бледно, линяя рта дергалась сглотнул, вздёрнув подбородок повыше, и сказал: — Тошно на вас смотреть: мужики, а, словно старые бабы, занимаетесь лжами, баснями и сказками. Все происходило Божьим промыслом и человеческим исполнением. Как могло статься, чтобы кто-нибудь, не будучи указан Провидением, овладел таким могущественным государством? Оставьте Софью Васильевну, а если нет… то лишь мне за нее стоять. Значит явились сюда за моею головой. Что ж, вот я перед вами, я безоружен, один, а вас целая площадь. Ну, кто из вас посмеет ? — практически встал среди беснующихся, глядя ровным и ясным, прямым, немигающим взглядом, стискивает челюсти и как на лице у него появляется то упрямое, почти угрюмое выражение, которое хорошо знали на Москве, да обычно тих, скромен постник и молчальник, напоминал кречета, запертого в тесную избу, но в жилах его ядовитая, грозная кровь… Ноги Сони подкашивались, едва не упала. Она видела, как сквозь туман какой-нибудь, вокруг себя движение. Все идут обратно, Красное крыльцо пусто, на площади тишина... Ах, как легко способны глупцы подчиняться всевозможным внушениям: сегодня найдется хитрец -- и это влияние уничтожится. И он употреблял все усилия, чтобы разорвать всякую связь между русскими, чтоб возбудить в них ненависть к правителям, чтоб они знали только одного его и одного его слушались. Могли сколко угодно ругать чужестранку, однако дальше не замахнулись, преступить черту не смогли, цареубийство есть поступок, по народным поверьям, адскими мучениями наказуемый. Лежали на земле вповалку, вернее, стояли на коленях, отвешивая земной поклон. Вдруг на нее пахнуло смрадом, и поняла, откуда этот запах. Он с улицы, где еще не успели прибрать хорошенько куски гниющего мяса, где еще все камни обрызганы мозгом... Обернулась, еле поднялась на ноги, зажала рот, чтобы не закричать — вернулся, вернулся ! — и бросилась на шею Федору. Он осторожно, на пробу, провел подушечками пальцев линию вдоль фаты, по плечам. Свеча, всё еще удерживаемая на уровне их лиц, едва не обжигала им кожу, и с лихорадочной поспешностью оба разом загасили ее своим дыханием. Быть вместе — вот самое простое, самое естественное, что только понимали. И неразрешимый парадокс между глубинными порывами собственной натуры и преступностью этих порывов уже повергал его в оцепенение, какое испытываешь, когда не в силах ни постичь что-то, довлеющее над тобой, он смирился. А вот Батори мирилась запросто. Безумием было удаляться наверх, в терема, прочь от свох слуг. Но всё, что ныне творилось, было безумием. Видно было, что он испытывает неловкость, острые лопатки как сломанные крылья, но отказаться от своего намерения он не мог. Его лицо горело, тело била дрожь, и необычный хриплый звук, похожий на стон, который издал, неожиданно дал ей почувствовать свою новую, огромную власть над ним. И вместе с тем пробудил в ней инстинктивное желание подарить ему себя, чтобы могли насладиться, чего так сильно хотели. Неужели люди никогда не поймут, что необходимо сузить жерло той бездны, где гибнут будущие поколения? Может ли общество узаконивать опрометчивые обеты ? Человек — существо столь непостоянное и слабое… И разве могут эти законы, идущие вразрез со склонностями, заложенными в нас самой природой, строго соблюдаться кем-либо, кроме немногих бессильных созданий, у которых зародыши страстей уже зачахли? Разве мрачные обряды, соблюдаемые при принятии послушничества, пострижении, при браке с постылым, когда мужчину или девушку обрекают на монашество или на несчастье, — разве они справедливы? Как не согласится с природой, что, возмущенная принуждением, ломает все поставленные перед нею преграды, ища самых трепетных уз? Кому какое дело, если им так хорошо сейчас? Пока они здесь, вдвоем, мир не вспомнит о них, а им не нужно помнить о нем. Волосы перепутались, почувствовала дыхание на своей шее, в ямке у ключицы, и, обняв его, опрокинулась на ложе. Утром царевич пробудился первым. Софьюшка спала среди раскиданных тряпок, небрежно бросив руку ему на грудь. И эта доверчиво лежащая рука наполнила его верой, что все было правильно. Быть с нею рядом, видеть ее каждый день, каждую ночь слышать рядом с собой ее сердечко — это гораздо больше, чем он заслужил.